Дома, когда родители вернулись с работы, я похвастался перед ними лункой во рту, а мама закатила глаза и спросила у отца:
«Ты считаешь нормальным, что он такой?»
У меня улыбка с лица сползла, как в мультиках: когда кто-то плавится на жаре и его лицо стекает вниз. Вот у меня тогда буквально наяву это случилось. Я себя таким увидел со стороны.
Она объяснила, что я пугаюсь ерунды, и когда справляюсь с ерундой, незаслуженно считаю это героизмом.
«Но ты не герой, — говорила она. — Это всего лишь молочный зуб»
Еще она что-то говорила про ответственность: я не беру на себя ответственность, вечно витаю в облаках, мужчины так себя вести не должны…
Она звучала так, словно делала над собой усилия, и теперь я думаю, что она пыталась подавить в себе отвращение ко мне.
У неё не получалось. Чем сильнее она старалась, тем яснее я видел, что противен ей.
Я помню, как она поймала мой взгляд и вздохнула, ей будто бы стало стыдно за эти мысли. Она сказала, словно попыталась помириться:
«Это не значит, что нужно быть задирой. Просто мне кажется… В тебе нет чего-то важного»
— Того, что делает мужчину — мужчиной, — говорю я, вспоминая тот разговор. — Если у меня этого нет, значит, на меня нельзя положиться. Это её слова.
— А отец? — уточняет Алия. — Он там присутствовал?
— Он сказал: «В восемь лет ещё ничего непонятно».
— Получается, заступился?
Пожимаю плечами: не такой защиты мне бы хотелось. Но мама тогда ответила:
«Хорошо, что ты его понимаешь. Я его не понимаю вообще. Он как будто не мой сын».
Алие этот кусок разговора пересказывать не стал — слишком тяжелые слова, чтобы я мог повторить их без слёз. Может быть, в другой раз.
— И тогда… — начинает она, а я продолжаю:
— И тогда они придумали отдать меня на дзюдо.
Джошуа — Джошуa [7]
Это место похоже на спортивный зал, где проходили уроки дзюдо, только здесь никогда не загорается свет. Единственный его источник — окно под потолком. Из него бьют солнечные лучи, падая на мягкие маты прожекторными полосками, и для того, чтобы стать главным, нужно подойти к нагретому квадрату под окошком, а потом посмотреть вверх. Свет будет резать глаза, нужно перетерпеть с полминуты, пока пространство вокруг не начнёт исчезать, а тело обретать форму. Ощущения, как после долгого пробуждения: ты приходишь в себя, шевелишь одним пальцем, затем другим. Начинаешь чувствовать.
Ночью он спит, и под лучом в спортивном зале никого нет; я могу легко приходить и уходить, когда захочу.
Но сейчас там стоит он. Мне придется вытолкнуть его, чтобы занять место. Придется сделать ему не по себе.
Я легок и бестелесен: могу взмывать вверх и стелиться по полу, проходить сквозь объекты и принимать любую форму, влетать в его тело и окутывать тревогой. Могу всё.
Когда приближаюсь ближе, слышу шум голосов, шорох бумаги, звуки работающего принтера. За пределами сознания простилается канцелярский мир, я еще никогда не был к нему так близко.
Занимаю место под солнечными лучами — там же, где стоит он, как будто его здесь нет. Пытаюсь слиться с его телом, но чувствую сопротивление: он не пускает меня. Слышу голос, его голос — он с кем-то говорит.
— Мама, ты что, не понимаешь… — звук, словно через сломанный радиоприёмник, не могу полностью разобрать речь.
Я думаю: «Не нужно с ней разговаривать. Мама тебя не любит». Он слышит мои мысли, он считает, они — его. Чувствую, как сопротивление слабеет, его легко растревожить. Прежде, чем я влечу в сознание, присваивая управление себе, он успеет сказать ей: «Мама, хватит…», а потом — расплакаться.
Я врываюсь в его мир, обнаруживаю себя с мобильным в руках, и жму отключение вызова. На моих щеках неприятная влага, я вытираю лицо рукавом, и перед глазами мельтешит синяя ткань прокурорского пиджака. Понимаю, что мне тесно, я скован в движениях: когда поднимаю руки, пиджак тянется за мной, а рубашка норовит выбиться из-за пояса. Опускаю взгляд, осматривая себя: вижу погоны с двумя звездами и пуговицы с гербами Российской Федерации. Форма для тех, кто не любит рыпаться.
Смотрю вокруг: длинный дубовый стол с двумя мониторами, кожаное кресло, и еще два — по краям, для приёма посетителей. Слева от стола — книжный шкаф, переполненный папками-скоросшивателями, в углу — флагшток с триколором, рядом с ним — герб, за спиной — портрет президента. Боже…
Как ты дослужился до этого к двадцати шести, мальчик?
И когда в кабинет влетает она, я понимаю — как. Его мать.