Ганченко думает, что он убивает гомосексуалов («гомосексуалистов», «пидоров» — как говорит сам Сергей), и если это правда, он может выйти и на меня, и на Влада, и на наших друзей. Когда из тела одного убитого извлекли пулю — точно такую же, какими заряжается наше табельное оружие — я почувствовал, что он близко. Это иррационально: мало ли, у какого психа такой же пистолет и такие же патроны, но в моменты тревожного узнавания я начинаю подозревать всех.
Даже Сергея, когда он говорит, что откажет в возбуждении дела.
Но в последнее время версия с гомосексуалами кажется мне заблуждением. Я стараюсь не давить с этим на Сергея — пусть чувствует себя Шерлоком Холмсом, раз ему нравится разгадывать загадки, — но у всех жертв есть общая странность: они шифровались. Браузер Tor, удаленные переписки, секретные чаты — всё подчищено настолько, словно они пытались стереть следы собственного убийства, и я говорил Сергею, что нормальные люди так не делают. Нормальные люди не озабочены своей анонимностью до такой степени.
Когда мы идём на обед, я повторяю это снова, и он соглашается:
— Да. Я же говорю, они пидоры, скорее всего.
Я молчу. Мне нельзя выглядеть экспертным в вопросах гомосексуальности, поэтому я не решаюсь объяснить ему, что общаюсь с Владом в обычных мессенджерах и не смотрю гей-порно через Tor. Я всё делаю как обычный человек, потому что быть геем — не преступление.
А кем быть — преступление?
Я хочу сказать ему, что связываю мотив убийства с сексуальными перверсиями (иначе, зачем стрелять в гениталии?), и слово «педофилия» почти слетает с моих губ в тот момент, когда что-то — что-то инородное, идущее как будто не из моего сознания — вдруг останавливает меня едким комментарием: «Он дебил. Не надо ему подсказывать».
Это я подумал?
Я этого не думал. То есть, он дебил, но я… Нет, он не дебил. Я никогда не думал, что Сергей — дебил. Может быть, я так считаю, но я…
Боже, я схожу с ума.
Обрываю себя на полуслове, Сергей не замечает, а я больше не возвращаюсь к этой теме до конца обеденного перерыва. Начинает болеть голова.
Сергей рассказывает, как ездил на выходных к теще, я делаю вид, что слушаю. Хотелось бы мне также свободно говорить о своей личной жизни, но я не могу.
Не могу даже матери сказать.
Мы поругались накануне из-за её подозрений.
Ладно, это не так называется. Это не подозрения. Я попался с поличным.
Утром, в выходные, в те самые, когда Сергей с женой ездил к теще, мы с Владом были дома. Занимались сексом. И пришла мать. Открыла дверь своим ключом, потому что мы живём в её квартире (о чём она постоянно напоминает), и прошла внутрь, уверенная, что имеет на это право. Мы услышали, как скребется ключ в замке, и отпрянули друг от друга: я выплюнул шарик изо рта, Влад закинул в тумбочку кожаные наручники и смазку, потом мы синхронно надели трусы и… она возникла на пороге.
Увидела нас: полуголых, взлохмаченных, тяжело дышащих. Увидела расстеленную постель с загадочными мокрыми следами на простынях, а на полу возле ножки кровати — использованный презерватив. Про него мы забыли.
Мама сказала, что даёт мне десять секунд, чтобы одеться, и ждёт на разговор. Когда она вышла из спальни, Влад принялся шепотом возмущаться, что «это переходит все границы» и «ты должен что-то сделать со своей матерью». Но что я с ней сделаю? Убью?
Я оделся, вышел на кухню, хотел конструктивно поговорить, но она начала кричать, называя меня «педерастом». Я напомнил ей, что просил предупреждать о визитах, а она сказала: «Это мой дом» и ударила по лицу. Влад, услышав звук пощечины, пришел защищать меня, заявляя, что меня нельзя бить, и она ударила уже его. В этот момент, наверное, должен был вмешаться я (и меня правда глубоко возмутило, какой чудовищный выпад она себе позволила в сторону Влада), но я… смолчал. Потому что, говоря по правде, боюсь её. И её, и того, что она лишит меня работы. Она может.
Так прошли выходные. В понедельник было не лучше — ругань продолжалась по телефону, пока я не отключился. Сегодня весь день пытаюсь её избегать.
Только знаю: дома легче не станет. Влад на меня обижен.
Вечером я пытаюсь с ним помириться. Вернувшись с работы, сразу иду на кухню, бесшумно ступая на паркет. Слышу, как шипит масло на сковородке — он что-то готовит. В воздухе запах свежих овощей смешивается с жареным, и это заставляет почувствовать себя голодным.
Когда захожу на кухню, он не оборачивается. Я смотрю на его широкую спину, смотрю, как шевелятся лопатки под растянутой футболкой — он ритмично стучит ножом по деревянной доске, — и мне хочется плакать. Я понимаю, что не хочу, чтобы это заканчивалось. Хочу, чтобы таким был каждый день. Каждый вечер. Всегда.