Я не готов его потерять, но чувствую, как теряю.
Подхожу ближе и обнимаю его со спины. Чувствую, как на мгновение его тело напрягается под моими руками, но тут же расслабляется, и он негромко говорит:
— Привет.
— Привет, — я целую его за ухом. — Как прошел твой день?
Он слегка съеживается от поцелуя, но не отвлекается от ножа, доски и капусты. Продолжает резать.
— Хорошо, — говорит. — А как твой?
— Хорошо…
Мне грустно от наших ответов. Раньше мы были ближе.
Я протягиваю руку, утаскиваю из-под его ножа кочерыжку. Момент, возвращающий меня в детство: самая вкусная часть капусты, которую я забирал со стола, пока бабушка готовила борщ. Она ставила одну ногу на табуретку, резала на весу картошку, и очищенные клубни со смешным бульком падали в кастрюлю. Я сидел возле неё, завороженно наблюдая за готовкой, и никуда не отходил, потому что бабушка рассказывала истории про Иисуса. Сам Иисус в этот момент смотрел на нас из угла — с икон.
Влад оборачивается, пока я воровато жую, и мы оказываемся лицом к лицу. Он говорит, глядя мне в глаза:
— Я нашел другую квартиру.
Капуста застревает в горле и начинает проситься назад. Я перестаю жевать, а Влад продолжает говорить:
— Я съеду в любом случае. С тобой или без тебя. Но если без тебя, — тут он отводит глаза, — то тогда вообще… без тебя.
С усилием проталкивая ком в горле вниз, я уточняю:
— Ты хочешь, чтобы мы переехали вместе?
Он кивает.
— Да… И больше никакой твоей мамы в наших отношениях.
Беспомощно оправдываюсь:
— Да её и не было, только позавчера…
— Да она повсюду, ты не видишь? — перебивает он. — Она… даже в тебе. В твоей работе.
— Я люблю свою работу.
Говорю правду, но он закатывает глаза.
— Я серьёзно. Мне важно там работать.
— Почему?
Не понимаю, как он не понимает. Я же борюсь с преступностью.
Знаю, что это детский ответ, но на взрослый у меня не хватает сил. Я так устал.
— Чтобы преступников было меньше.
— Тогда зачем ты на них работаешь?
Вздыхаю. Влада раздражает прокуратура, он считает себя на «правильной» стороне юриспруденции, а меня — на стороне коррупционеров, воров и убийц. Когда я говорю, что это как раз он их защищает, Влад отвечает: «Защищаю от таких, как вы». Мы никогда не говорим о работе. Лучше не начинать.
— Я перееду с тобой, — отвечаю, меняя тему.
Он кивает.
— Хорошо.
Я чувствую себя потерянно, подвешено, странно. И внутри, и в теле. Иногда такое ощущение, будто гравитация пропадает, и я начинаю болтаться в воздухе. В такие моменты мне кажется, что я становлюсь пластилиновым, и из меня можно слепить, что угодно.
Хочу почувствовать себя связанным. Это заземляет.
— Обними меня, — прошу Влада.
Объятия тоже заземляют. Он притягивает меня за полы пиджака, крепко прижимает к себе, а я, вместо того, чтобы обнять его, тоже обнимаю себя — обхватываю свои плечи. Объятия в объятиях. Это возвращает ощущение тела.
— Люблю тебя, — он целует меня в волосы и покачивает из стороны в сторону.
Закрываю глаза.
Дышу глубже.
Я в безопасности.
Всё хорошо.
Джошуа — Джошуa [9]
Я потерял много времени.
Вместо очищения города от ублюдков, смотрел сериальчик с Ветой. Вместо охоты за реальным педофилом, прикончил не того человека. Чувства делают меня слабым, а эмоции — уязвимым. Я должен выбрать, что важнее.
Сегодня у меня встреча. Выманил из соседнего города менеджера по продажам, с которым мы на связи третий месяц. Приедет на своей машине.
В переписке он признавался, что девственник, «никогда не встречался с мальчиками» и слал дикпики. Фото лица не отправлял даже через секретный чат, но его член на фотках выглядел застрявшим в складках тела, так что я понял: он жирный. Для узнавания этого достаточно. Там, куда я его позову, не будет посторонних.
Встаю, принимаю душ, надеваю чёрное. Не завтракаю, чтобы не тошнило. Вытаскиваю из рюкзака свою сим-карту, вставляю в мобильный. В телеграме сотни сообщений от Веты, делаю усилие над собой и смахиваю диалог в архив. Потом. Сначала — дело, потом — чувства.
В секретном чате сообщение от Фасолькина. У этих уродов всегда по-детски сюсипусичные никнеймы — они полагают, это делает их похожими на детей. Он спрашивает, всё ли в силе. Отвечаю: