Потом спрашивает, усмехаясь:
— Документики ваши можно глянуть?
Фасолькин в отчаянии смотрит на меня, я качаю головой: не показывай.
Приподнимаюсь, вытаскиваю из заднего кармана джинсов паспорт и прокурорское удостоверение (всегда беру с собой на всякий случай), удостоверение кладу сверху на паспорт и передаю лейтенантику. Ухмылка сползает с лица, когда он видит корочку с надписью «Прокуратура».
— Не заметили, что там сплошная, — вежливо объясняю. — Такие документы подойдут?
Подойдут. Он открывает удостоверение, потом паспорт. Возвращает мне их обратно, отдает честь и извиняется.
— Не признал, — говорит он с нервным смешком.
Я не смотрю на него, с безразличием вскидываю брови, убирая документы обратно в карман.
— Так будьте внимательней.
Велю закрывать окно, мы уезжаем. Фасолькин даже не пикнул, молодец. Вытаскиваю пистолет, снова подношу к паху и не без кичливости сообщаю:
— Видел, да? Я — прокурор. Понтий Пилат нахрен. Так что ты в надежных руках закона.
Он ничего не отвечает. Мы находимся рядом вот уже тридцать две минуты, а он за всё время не произнёс ни слова. Снова становится тихо, мне тяжело это выдерживать. Прошу его:
— Музыку что ли включи.
Тогда он, наконец, открывает рот:
— А?..
Киваю на магнитолу.
— Включи музыку. У меня руки заняты.
Он нажимает кнопку Плей и в салоне начинает играть «Стиль собачки». Потап и Настя. Я смеюсь:
— Такое ты слушаешь, значит?
Он молчит. Сам выбрал музыкальное сопровождение к своей смерти.
Мы сворачиваем на проселочную дорогу: трасса снабжена камерами, я туда не суюсь. Долго едем, прежде чем лес вокруг начинает густеть, отделяя нас от города. Когда замечаю между деревьями водную гладь, оживаю, и командую Фасолькину повернуть к реке.
По шуршащему песку съезжаем к дикому пляжу, заросшему полынью и крапивой. Пока едем, я осматриваюсь: ни нудистов, ни рыбаков, ни заблудившихся бродяг. К этому моменту я нахожусь рядом с Фасолькиным больше часа, я уже устал от его запаха, его вида, его трясущихся рук на руле. Я говорю ему остановиться. Склон покатый, идёт к воде, и он дергает коробку передач, чтобы зафиксировать машину.
Мне хочется быстрее с ним расправиться, и я, помедлив, убираю пистолет. Слышу, как по радио играет Юмор FM, рассказывают анекдоты. Фасолькин в панике смотрит, как я тянусь к рюкзаку, и мне приходится успокаивающе мурлыкать:
— Не переживай, Фасолькин. Я тебя не оставлю.
Когда я вытаскиваю ампулы с диацетилхолином, он дергается к дверце автомобиля, и даже открывает её, чтобы выскочить, но я снова беру пистолет и прикладываю дуло к его затылку.
— Ну и зачем? — устало спрашиваю. — Ты жирный, ты бегаешь медленнее, чем я хожу.
Он замирает, я убираю пушку, начинаю готовить шприц к уколу — стерильность не соблюдаю, это уже ни к чему.
Пока игла набирает жидкость, ласково объясняю Фасолькину:
— Вот если ты сейчас побежишь, мне ведь придется в тебя выстрелить. Я этого не хочу. Уверен, ты тоже этого не хочешь. Ты там распластаешься где-то на траве, кровью истечешь, мне потом с этим разбираться… О, готово, — когда шприц заполнен, я пододвигаюсь ближе к нему, и он дергается. — Т-ш-ш… Как комарик укусит…
Ввожу иглу в подключичную вену: это сложно и требует спокойствия пациента, поэтому я держу с ним зрительный контакт и ободряюще киваю. Хочу убедить его, что лучше вытерпеть этот укол, чем сопротивляться ему, я обещаю ему сохранение жизни за это терпение.
Когда убираю шприц, он уже обездвижен: паралитический эффект миорелаксанта. Расплывается по креслу, как желе, а в глазах — ужас. Всё видит, всё чувствует, всё понимает, но не может ни сдвинуться с места, ни закричать — мой любимый тип беспомощности.
Бросаю использованный шприц в рюкзак и снова берусь за пушку. Развернувшись к нему всем телом, упираюсь локтем на приборную панель и перехожу к объяснениям:
— Во-первых, я ненавижу педофилов. Хочу, чтобы ты знал: я здесь из-за этого. Во-вторых, — перезаряжаю пистолет, — я выступаю за кастрацию таких, как ты, — выстреливаю в пах, из горла Фасолькина доносится едва различимый хрип, светлая ткань брюк промокает алым, — в-третьих, смертную казнь я тоже поддерживаю.
Он жмурится, по его щекам текут слёзы, он ждёт следующего выстрела. Но я не хочу тратить на него пули. Не желаю ему и быстрой смерти — это было бы слишком просто. Я хочу, чтобы перед смертью у него было несколько мучительных минут, проведенных в раздумьях о своей жизни. И я их ему дам.