— Джошуа мне сказал, что Александр Юрьевич брал его письку в рот.
Мама стукнула ножом по доске — ну, как будто рука соскочила, — и спросила:
— Ты что, совсем обалдел?
Я залепетал:
— Просто… так Джошуа сказал, это не я…
Она рассердилась:
— Думаешь, от его лица можно любую чушь говорить?
Бросив на столешницу нож, она поднялась и быстро направилась на кухню, увлекая меня за собой. Я пошел, а там… Она вытащила красную кружку с Гуфи и Дональдом Даком — из неё всегда пил Джошуа — и разбила её об пол. Она распалась большими осколками, и один из них чуть не угодил мне в ногу. Я расплакался, потому что было страшно, а мама начала кричать:
— Кружка Джошуа! Рисунки Джошуа! Игрушки Джошуа! Теперь Джошуа пытается развалить мои отношения, да?! Это отец тебя научил?! Когда ты это прекратишь?!
Я беспомощно мямлил:
— Что прекращу?..
Потом она посмотрела на меня — видно, что с усилием, — но через секунду сказала совсем легко…
Запинаюсь, обрывая свой рассказ. От неожиданного воспоминания проходит холодок по коже: разве могла она такое сказать?..
Алия заинтересованно подается вперед — впервые я вижу в ней такую степень включенности в терапию. Она спрашивает:
— Что? Что она сказала?
Я не хочу это говорить, потому что не думаю, что это правда. Не верю, что это может быть правдой.
Смотрю на её наручные часы. Сеанс должен был закончиться еще десять минут назад.
— Время вышло, — напоминаю я.
— Вы можете договорить.
Отказываюсь:
— Нет. Это неправильно. Я плачу за час, и он прошел.
Встаю. Чувствую себя, как на корабле во время качки: пространство клонится вправо, потом влево. Контур предметов кажется размытым, а реальность — смазанной. Иду к выходу по памяти. Мне кажется, Алия хочет остановить меня, но я тороплюсь вырваться из этого кабинета, показавшегося вдруг психологической ловушкой.
Иду домой. Мама тогда сказала:
«Не существует никакого Джошуа. Ты его сам придумал».
Джошуа — Джошуa [11]
Вета меня больше не любит. Она написала, что устала от исчезновений, отсутствия объяснений и моего «опупенного самомнения», заставляющего думать, что она всё стерпит. Но я так не думал. Я знал, что этим всё закончится, но всё равно был не готов.
Не знаю, зачем теперь выходить на свет. Больше не хочу. Затаюсь в темноте и буду спать, спать, спать — целыми днями. Только он, наверное, всё равно меня вытащит.
Это утомительно — быть выгребной ямой для отходов. Он сливает в меня всё, что не хочет переживать сам. Удобно меня так использовать, как будто я не могу сломаться. А когда мне плохо, кто меня защитит? Вот если я больше никогда не приду, что он будет делать?
То есть, я знаю что. Наверное, то же самое, что и тогда.
Матушка сказала ему, что меня нет (идиотка, кто тогда всё это думает сейчас, если не я?), и он побежал прыгать с моста. По-настоящему. Я видел это со стороны также четко, как вижу окружающий мир при выходе на свет — как вижу деревья, птичек, собственные руки. Так я видел его: девятилетний малыш — крошечный, как фигурка из киндер-сюрприза, — бежал через снежный буран в расстегнутой курточке и в ботинках с развязанными шнурками. Я знал, куда он бежит, так точно знал, словно следил за маршрутом по навигатору: к мосту над Мензой. Это недалеко от дома: пятнадцать минут бега маленькими ногами.
А я был словно везде и нигде. Так близко, что мог разглядеть слёзы на его щеках, но так далеко, что видел его пересекающим в одиночку целые улицы и широкие проспекты. Видел его большим и маленьким. Значительным и ничего незначащим.
Мог ли я бежать за ним? Я ведь как-то оказался рядом. Может ли это быть правдой, если мы делим с ним одно тело?
Но когда он, скользящими подошвами, начал забираться по кованым узорам вверх, через ограждения на мосту, я с отчаянием попросил:
— Не надо!
И он услышал меня. Он посмотрел на меня, и мы увидели друг друга, как в зеркале.
— Джошуа! — он спрыгнул на снег и вцепился в меня.
Мы обнялись. Я чувствовал его, словно у меня есть тело. Когда обнимаюсь с Ветой, чувствую её такой же реальной, каким был он. Только не знаю, кем был я.
И тогда не знал. Даже не знал, что делаю на этом мосту, мне ведь тоже было девять. У него хотя бы были родители, а у меня — никого. Круглый сирота на морозе. Из воспоминаний только волосатый член во рту, и больше ничего о своей жизни не помню.
И мне так не хотелось умирать. Хотелось, чтобы было что-то ещё, что-то кроме этого члена. И я сказал: