Сажусь в машину, завожу мотор, выезжаю на Гагарина и начинаю преследование. Он хорошо узнаваем среди толпы: на спине кожаной куртки белым написано «Fuck the Rules». Я тоже так думаю.
Планирую пересечь ему дорогу сразу за перекрестком, как только проеду детский спортивный клуб, утыканный камерами, но возле главного входа… останавливаюсь. Замечаю что-то странное. Пацан, младший подросток, выходит из здания с ним.
Я почти уверен, что это он. Та же красная ветровка с логотипом «ФК Барселона», та же синяя кепка, надвинутая на глаза, та же шаркость в походке. Они идут к калитке с другой стороны забора. Пацан смеется. Он кладёт руку ему на плечо.
Чувствую, как что-то животное растёт из глубины меня, из самого нутра, где я привык представлять своё чрево — вот оттуда. Оно восстает, гневом разрывая остатки самообладания. Монстр на руинах рациональности.
Такое уже было. В прошлый раз я зарезал не того. Нужно глубже дышать.
Дышу. Дышу и смотрю на удаляющуюся спину «Fuck the Rules». А потом на ребёнка, угодившего в лапы к нему.
К черту.
Сворачиваю за ними. В этот раз буду действовать чище. Он сводит меня с ума: ради возможности покончить с ним, я оставляю легкую жертву.
Преследую на машине до «Соснового бора», где случилась роковая для Фасолькина встреча. Дальше становится неудобно, оставляю машину возле парка. Пока вожусь с парковкой, теряю их из виду, дальше приходится идти наугад. Я высматривал их, пока ехал: он вел пацана тем же маршрутом, какой я прокладывал своим жертвам. Это и злит меня, и будоражит. Я считал скамейку у водоёма своей территорией. Он, как бесконечное напоминание, что ничто мне не принадлежит. Ни в мире, ни в себе самом.
У скамейки вижу мальчика, но его — нет. Смотрю по сторонам, не понимаю, куда он мог деться. Чтобы не привлекать внимание, затаиваюсь среди черемуховых кустов: там такой сладкий запах, что начинает болеть голова. Высокие раскидистые деревья с белыми цветами-сережками. Отрываю лепестки, жую и жду. Надеюсь, что он появится и… нужно будет согнать ребёнка. Я же не могу прострелить ему яйца при свидетеле.
Мальчик поднимается и идёт в мою сторону. В мои кусты. Смотрит глаза в глаза, и я думаю, что он меня видит. Лезет прямо в заросли, я начинаю медленно двигаться в сторону, чтобы уступить место, и когда неосторожно наступаю на ветку, с хрустом ломая сучья, он поднимает на меня взгляд. Пугается. Вижу, что пугается: глаза, как две копейки. Должно быть, я кажусь ему странным. Я ведь наблюдаю за ним из кустов. Это странно.
— Что вы здесь делаете? — спрашивает он, мигая.
Теряюсь. Начинаю нападать в ответ:
— А ты что здесь делаешь?
— Я хотел отлить.
— Отлить?
Брезгливо выплевываю недожеванный лепесток. Здесь что… отливают?
— Давай не здесь?
— А где?
Стараясь не думать о чужой моче на поверхности растений, задумчиво полагаю, что обстоятельства складываются удобно: сейчас отведу пацана подальше, велю идти домой, а его перехвачу у водоема и прикончу.
Машу парню рукой: иди за мной. Мы выбираемся из черемухи. Начинаю вести вглубь парка подальше от водоёма, интуитивно пытаюсь понять, как пройти к центральной тропе: вряд ли он пошел в ту же самую сторону. Хочу уже побыстрее избавиться от мальца и сделать дело. Карман приятно тяжелеет от пистолета.
Мальчик шагает рядом, спрашивает: здесь что, есть специальное место, где нужно писать? Он кажется мне странным: разве можно куда-то идти с парнем, который шпионит за людьми из кустов? Именно поэтому он в лапах педофила.
Когда мы уходим так далеко, что становятся слышны голоса, я разворачиваю пацана к себе и говорю:
— Сейчас пойдёшь вот по этой тропинке — она ведёт к дороге. Выйдешь на остановку, на восьмом автобусе можно вернуться обратно. На «Мегаспорте», если что. Там объявят или у кондуктора спросишь.
Парень хмурится:
— Зачем?
— Здесь опасно.
— Я хочу получить Нинтендо.
— Ты что, за какой-то дурацкой приставкой сюда пришёл? — злюсь, потому что это звучит слишком глупо. — Мама не учила, что нельзя разговаривать с незнакомцами?
— Так нахера ты со мной заговорил? — дерзко спрашивает он, а я и не замечаю, как ловко он переходит на ты.