— Но мне, наверное, правда не стоит работать в органах, если я… псих.
— А я думал, это главное условие для работы в органах.
Он шутит, но мне не смешно. Влад обрывает усмешку, извиняясь:
— Прости. Просто не думаю, что ты… псих, — он утыкается носом в мою шею, по коже разбегаются мурашки от его дыхания. Он шепчет: — Думаю, тебе просто скажут, что ты устал.
Интересно, кого из нас двоих он утешает: себя или меня? Вздыхаю, отстраняясь, тянусь к наручным часам на тумбочке. Почти девять вечера. Говорю, что хочу принять душ, и Влад убирает руку с груди. Когда встаю, он, оглядывая меня, произносит:
— Может, выберемся куда-нибудь?
— Куда?
— В бар, например. Хочу, чтобы ты чаще отдыхал.
Думаю, что нужно соглашаться. Кажется, никак иначе достичь расслабления не получается: даже секс становится фактором напряжения. Может, хотя бы алкоголь?..
Мы принимаем душ — по очереди. Сушу волосы, стоя у зеркала с феном, пока за шторкой Влад, намыливаясь, рассказывает про дело, с которым приходится работать. Из-за шума воды расслышать получается только часть истории, но суть улавливаю: мужчина изнасиловал свою подругу после отказа заняться с ним сексом. Влад хмыкает:
— Вот таких козлов иногда приходится защищать.
Не понимаю, почему он считает свою профессию чище, чем мою. Разве правда не в том, что такие козлы должны сидеть в тюрьме?
Спрашиваю:
— А если бы мы нашли этого серийника, — откладываю фен, беру гель для волос, — ну, который убивает мужчин… Ты бы стал его защищать?
Влад задумчиво отвечает:
— Да, наверное… Это же моя работа.
— Даже если он убивает геев? — уточняю, поворачивая голову к задернутой шторке. — Из ненависти.
Влад вздыхает:
— Даже если.
Я тоже вздыхаю, и начинаю укладывать волосы на бок.
Мы идём в бар на улице Гастелло — это наше любимое место: мало посетителей, пустынный зал, тихая музыка, проще уединиться вдвоём. В городе нет гей-клубов, в городе нет ничего с приставкой «гей-», нам приходится быть изобретательными.
Садимся за столик в углу, Влад говорит, что принесет коктейли. Прошу «Манхэттен» — достаточно крепкий, чтобы вернуть телу вялую расслабленность (как давно я такого не чувствовал), и достаточно мягкий, чтобы после не болела голова. Знаю: Влад возьмет себе мохито. Любит послабее.
Пока жду его, разглядываю зал: никого, кроме официанта и бармена. Только из противоположного угла на меня смотрит девушка. Так долго смотрит, что это становится почти некомфортным, но в настоящую проблему превращается, когда замечаю: идёт ко мне.
Начинаю испытывать странное беспокойство, словно чем-то могу быть перед ней виноват. А она, кажется, и считает меня виноватым.
Потому что, остановившись рядом с нашим столиком, долго смотрит на меня сверху-вниз, словно ожидает чего-то. А я смотрю на неё. По внешнему виду пытаюсь определить социальное положение: может она просто не в себе? Но выглядит хорошо: под джинсовыми шортами колготки в крупную сетку, на ногах — легкие берцы, сверху — толстовка. Глаза жирно подведены тенями, ей идёт. Был бы гетеросексуалом, влюбился.
— Ну? — нетерпеливо спрашивает она, будто подгоняя.
Я ищуще смотрю ей в лицо.
— Что… «ну»?
— Ничего не хочешь мне сказать?! — голос такой, как будто сейчас закричит.
Опасливо смотрю на Влада: он разговаривает с барменом в ожидании заказа. Замечая мой взгляд, хмурится, как бы спрашивая: «Что такое?», а я растерянно вожу глазами, как бы отвечая: «Не знаю».
Пытаюсь врубить деловитость, с которой обычно работаю над гражданскими обращениями:
— А… вы по какому вопросу?
— Ты издеваешься?! — она злится, и это начинает выглядеть комично. — Сначала игноришь неделями, а теперь делаешь вид, что мы не знакомы?
Из всего, что происходит, вычленяю самое очевидное:
— По-моему, вы меня с кем-то перепутали.
Пока она говорит, что перепутала меня с «адекватным человеком, способным на серьезные отношения», приходит Влад с нашими коктейлями, и ставит Манхэттэн передо мной. Не садится, а поворачивается к девушке и, отпивая из трубочки мохито, вежливо уточняет:
— Что-то случилось?
Она с удовольствием ему сообщает:
— Ваш друг — придурок, больше ничего не случилось.
Влад, не выпуская тонкую трубочку изо рта, с любопытством оборачивается на меня, затем снова смотрит на неё. Не вижу его лица, но чувствую в голосе беззлобную усмешку:
— Это мой парень.
Невольно отворачиваюсь к стене: ненавижу, когда он так делает. Ему со своей работой в частной конторе легко быть открытым геем, а я вообще-то прокурор. Лицо закона. И у этого лица, как считается, должен быть светлый, не замутненный гомосексуальностью взгляд.