Слышу, как они разговаривают на кухне. Когда утираю слёзы, выхожу. Вета умничает, как обычно.
— Он так не выйдет, — уверенно говорит она, нарезая яблоко на дольки.
Видимо, Влад ей рассказал, что мы пытались сделать.
— Он появляется, когда чувствует опасность, — рассуждает Вета. — А сейчас опасности нет. Вы же специально это делаете.
— Я никогда не был опасным, — раздраженно отвечает Влад.
Вета разводит руками:
— Но он этого не знал, — она натыкает яблочную дольку на кухонный нож, и съедает её прямо с лезвия. — Простая психология, ребят. «Билли Миллигана» не читали?
Не читали.
Влад неожиданно говорит:
— Знаете, а я вообще не понимаю, что мы пытаемся сделать. Не выходит и супер. Зачем он тут нужен? С тобой всё хорошо, — это он ко мне обращается. — Ты теперь даже в глаза смотришь. Так и не пошел ли он на хер?
Вета накалывает на ножик вторую дольку, и с вызовом отвечает:
— Щас ты пойдешь на хер.
— Да? — Влад усмехается. — Да ты вообще непонятно кто.
— Я как раз понятно кто. Я — его девушка.
— Кого? Выдуманного парня?
Они ругаются из-за меня. Пытаюсь вмешаться:
— Ребята, не ссорьтесь, пожалуйста…
— Я хочу, чтоб вы его вернули, — четко говорит Вета. Добавляет, повернувшись ко мне: — Если ты, конечно, не пиздишь.
— Не пизжу… Но я не знаю, как его вернуть.
— Может, он уже покончил с собой там, в твоей голове? — с надеждой спрашивает Влад. Слышу в его голосе насмешку.
Вета хлопает ладонью по столешнице.
— Хватит так говорить, — цедит она сквозь зубы. — Когда ты его увидишь, ты поймешь, что это, — она указывает на меня ножом, — ваще ни то, ни сё. Не знаю, что ты тут любишь.
— Слушай, не забывайся.
— Мне нужно его вытащить, — повторила Вета. — У меня проблемы.
— Какие? — спрашиваю, чтобы сменить тему.
Растущее напряжение между ними заставляет меня чувствовать себя некомфортно. И виновато — перед обоими.
Она кидает на меня быстрый взгляд, колеблется секунду, потом взмахивает рукой с усмешкой:
— Ай, ладно, мы же тут все в одной лодке, да?
Киваю, пусть уже хоть что-то скажет.
— Короче, тема такая, — начинает Вета. — Мне кажется, моего младшего… ну… совратили…
В глазах мутнеет. Мигаю, стараюсь вслушиваться в голос, но теряю связь.
— …или типа того. Я точно не знаю, но слишком похоже на вот эти вот… последствия растления...
Не понимаю. Как будто сейчас потеряю сознание.
— …Я не понимаю кто это сделал. Он не говорит. А Джошуа…
Темнота поглощает, как короткая вспышка. Когда открываю глаза, осознаю, что прослушал половину рассказа. Перед глазами всё в расфокусе, хотя я уже не плачу.
— …он рассказывал, что в город кто-то вернулся, какой-то маньяк по детям, педофил типа…
Больше не могу. Ощущение, что падаю в невесомость. Может, и правда падаю?
Становится темно.
Джошуа — Джошуa [17]
Ненавижу так выходить. Это, между прочем, неприятно.
Одно дело мягко вынырнуть из темноты, как будто проснуться. Другое, когда тебя насильно толкают в сознание, не оставляя выбора. От последнего голова болит, как молотом по вискам.
Поэтому выхожу злой. Они смотрят на меня, и скука на их лицах постепенно сменяется страхом. Боятся. Правильно делают.
Даже Вета меня злит. Не знаю, чем они здесь занимались — мне там, на задворках сознания, плохо слышно, — но треск в голове не умолкал. Вынуждал бежать, а бежать некуда, только наружу, а наружу нельзя, и я метался по спортивному залу, пока не выдохся. Когда, уставший, упал на маты — попался в ловушку запретного слова, и оказался здесь, за кухонным столом.
«Педофил».
Запретное слово, сказанное запретным голосом. Я не выношу, когда те, кто не заслуживают жизни, обижают тех, кто мне дорог.
Смотрю на неё. У неё мешки под глазами и смазанный макияж, но она всё равно кажется мне красивой. Не получается злиться всерьёз. Даже за то, что она бросила меня — не получается.
Негромко говорю:
— Я скучал.
Она говорит:
— Я тоже.
Уперев ладони в столешницу, я перегибаюсь через стол, чтобы поцеловать её, и она поднимается мне навстречу. Когда наши лица сближаются, педик по левую руку кричит:
— Эй, эй! Не смейте!
Мы всё равно целуемся. Нам плевать на него. Я улыбаюсь ей в губы: как давно этого не случалось. Две недели? Три? Мне не хватало этого больше всего на свете. Там, в темноте, я только и пытался, что вернусь её запах, её голос, её прикосновения.