— Это был не ты.
Мне хочется оправдывать сразу всех. И почему-то я начинаю с Веты:
— Она, наверное, обиделась, что мы тогда… Ну… Тоже ушли в спальню, и потом ей рассказали.
— Мы же не просто так. Мы для дела. И не продолжали.
— Да, но, наверное, ей всё равно было неприятно…
Он резко обрывает меня:
— Хватит! Не говори со мной о ней.
Я теряюсь:
— Ладно.
Мне так страшно, что он уйдет. И так жаль, что я расстраиваю его до слёз. Расстраиваю также сильно, как мамина смерть, а Влад никого не любил сильнее мамы.
«Может, только тебя люблю также», — эту фразу он стал добавлять недавно. Мне кажется, я не вынесу, если это перестанет быть правдой.
— Давай полежим, — просит он.
И теперь мы вдвоём ложимся поверх покрывала, не снимая одежды. Обычно я засыпаю у Влада на груди. Обычно я кладу голову ему на плечо. Обычно я та самая «маленькая ложечка» в объятиях, которая хочет быть укутанной и согретой. Этой ночью всё наоборот: Влад жмется ко мне, кладет голову на грудь, перекладывает ближе к плечу, всхлипывает, много ворочается. Не могу его удержать: пытаюсь быть хорошим партнёром, пытаюсь быть сильным, ловлю его в объятия, шепчу, что всё хорошо, но он как будто не слышит. Слишком встревожен. Даже хуже, чем когда умерла мама.
Я понимаю, что ему достаётся худшее во мне. Я ничего не помню. Я только засыпаю, просыпаюсь и живу дальше. Он видел больше, чем могу увидеть я. И если это «больше» так сильно выбило его из равновесия, мне страшно подумать, что он видел. И кого.
Мы оба не можем уснуть до утра. К трем часам Влад перестает вертеться, замирает под моей рукой, но всё еще неровно дышит. Не спит.
К четырем он поворачивается и говорит:
— Я не хочу, чтобы он возвращался.
Жалобно шепчу в ответ:
— Я… я не знаю, как это сделать.
Я и правда жалок. Такая потерянность, что плакать хочется, но кто-то должен не плакать.
Пытаясь понять:
— Что тебя так встревожило? Кроме их секса…
Отвечает, не задумываясь:
— Он ублюдок.
— Что это значит?
— Психопатичный. Я как будто его узнал. Я с такими работаю.
Знаю, что не до смеха, но вяло подначиваю его одной из тех наших шуток:
— Ты про свою контору?
Влад отвечает без шуток:
— Про обвиняемых в убийствах, изнасилованиях, нанесении тяжких телесных — мне продолжать?
— Я понял.
Приподнимаясь на локтях, он поворачивается ко мне всем телом, и смотрит в глаза. Светает, комната окрашивается в сизые оттенки, и мы начинаем отчетливо видеть друг друга.
Влад негромко, но уверенно говорит:
— Дим, он главнее, чем ты.
Не понимаю. Не может такого быть. Теряюсь от его слов, и как будто мямлю:
— Но… но я всё время здесь. Большую часть времени.
— Потому что он тебе позволяет.
— С чего ты взял?
— Он знает, как уходить и приходить, может делать это, когда захочет. К тому же, он всегда знал, что вас двое. Ты ничего этого не знаешь, у тебя нет такого доступа, какой есть у него.
Он прав, но… что я могу?
— Дима, — он приближается, зарывается рукой в мои волосы, начинает шептать: — Дима, я боюсь, что он придет навсегда. Нужно что-то делать.
У него слезливо блестят глаза, и я тоже начинаю бояться. Но что я могу?!
— Что делать? — звучу почти плаксиво.
— Ты должен стать главным.
— Как?
— Не знаю. Поговори с Алией. Или с врачом. Пойдем к врачу?
Всхлипываю:
— Пойдем.
Он кладёт руку на мой затылок, прижимает щекой к своему плечу, укрывает объятиями. Он снова становится моей крепостью. Я превращаюсь в маленькую ложечку.
Разворачиваюсь, давай прижать себя со спины, и чувствую, как Влад утыкается носом в мою шею. Только тогда мы оба засыпаем.
Но перед этим успеваю подумать: может, прежде чем говорить с Алией и врачами, нужно поговорить с Джошуа?
Джошуа — Джошуa [19]
У нас всё время болит голова. Чувствую это, даже когда нахожусь в темноте. Он хочет со мной разговора, целыми днями ноет внутрь нашего сознания: «Выйди… Ну, пожалуйста… Ты же выходил раньше…». То просяще, то требовательно, то манипулятивно: «Джошуа, ты же был моим лучшим другом!»
Хочет разговора. Я тоже хочу. Но у нас нет общих тем.
Он идёт к Алие. Рассказывает ей о нашей общей шизофрении, она реагирует невозмутимо, как будто всегда это знала. Дима стоит в квадрате солнечного света, а я лежу рядом на матах, слушаю сказочное нытье:
— Он угрожал моему парню… Он вёл себя, как мудак…