— Ты не знаешь, какие они.
Он фыркает:
— Педофилы, Дима! Они мучают детей. Тебя волнуют тонкости? Меня — нет.
Я хочу объяснить ему, но почему-то начинаю истерично кричать:
— У Кривоуса жена, она приходила, я видел её, она его любит! У него ничего нет, у него в телефоне переписка с детьми и внуками, и дочке он слал дебильные открытки каждый день!
Не знаю, почему, но мне кажется, что плохой человек не шлёт каждый день своей дочери дебильные открытки. Я не жду убедительности от своих аргументов, но Джошуа вдруг соглашается:
— Да, я случайно его убил.
Я начинаю рыдать еще сильнее. Это я, я, я — это я случайно его убил! Не он!
— Ты идиот, — хнычу я. — Идиот!
И тогда тон Джошуа резко меняется:
— Ладно, Понтий Пилат, думай, что хочешь, но мы с тобой теперь в одной лодке.
Я в изумлении поворачиваюсь к нему, когда понимаю, что он больше не собирается меня уговаривать. Он собирается… шантажировать? Чувствую это в его тоне. Вижу в наглом взгляде голубых глаз.
— Да, что ты так смотришь? — хмыкает он. — Я их убил, ты их убил — какая разница? Это сделали мы. И ты должен нас прикрыть.
— Ты хочешь… чтобы я… — неровно дышу от слёз, и голос срывается, — чтобы я… фальси… фальсифицировал…
Джошуа передразнивает меня дурашливым тоном:
— Фасифисировал! — и снова становится серьезным: — Мне плевать, как ты будешь нас отмазывать. Делай, что хочешь. Но мы не должны сесть в тюрьму.
— Вообще-то должны.
— Нет. Мы убивали плохих людей.
— Это так не работает! Судебная система существует не просто так!
— Да, — кивает Джошуа. — Она существует для того, чтобы жирные чинуши и прочие госслужащие могли легально совершать преступления. Так этим и займись, прокурор.
Смотрю на него, не веря, что это правда происходит. Вчера я узнал, что меня насиловал тренер, а сегодня, что я убиваю людей. Это невыносимо. Невозможно вынести о себе столько знаний. Это сводит меня с ума. Нет, я уже сумасшедший. Я снова расколюсь. Я распадусь на тридцать личностей, и каждая из них будет сумасшедшей.
Я смотрю на пистолет в своей руке.
— Ты сломал мне жизнь, — шепчу едва слышно.
— Нет, — качает головой Джошуа. — Это был не я.
Я знаю, что он хочет этим сказать. Он хочет сказать, что это был он.
И это, конечно, правда.
— А про это, — он выдергивает пистолет из моей руки, — даже не думай, — и прячет его обратно в сейф.
Я вижу, как он меняет пароль.
Джошуа — Джошуa [21]
Плохие новости: после эзотерической мути, которую произвела над нами его психологша, с нами что-то случилось. Не могу теперь от него отвязаться. Не могу без него действовать. Не могу отойти от него дальше, чем на три метра. Могу войти в квадрат и смотреть на мир из его тела, но не могу его вырубить. Если смотрю я — он тоже смотрит. Мы действуем теперь только вместе.
Мне так не нравится. Хочу свободы.
Когда возвращается его придурочный Владик, Дима шипит на меня: уйди. Я не знаю, как уйти. Говорю ему, что сам не рад, но куда мне деться из этого воспаленного мозга? Он говорит:
— Выйди из комнаты.
Я выхожу, но за пределами комнаты оказывается не комната, а спортивный зал: опять попадаю в замкнутое пространство нашего сознания. Мы неотделимы. Когда один из нас пытается скрыться от другого, он попадает сюда.
А здесь мне больше не нравится. Тут не так, как было раньше. На матах сидит изнасилованный ребенок: он теперь всё время здесь. Когда я захожу, он поворачивается в мою сторону, и смотрит-смотрит-смотрит, бесконечно, без перерыва. Всё время плачет, и всхлипывает, и шмыгает носом.
Я пробовал с ним разговаривать, но он не отвечает. Если на него наорать — он плачет еще сильнее. Если говорить спокойно — врубает дурачка.
Я спрашиваю:
— Ты откуда здесь?
Он говорит:
— Я всегда здесь был.
Это неправда. Я его раньше здесь не видел.
Не могу с ним в одном пространстве, поэтому ухожу, а в другом пространстве он там с ним! С Владиком. Сюсипуси разводят, аж тошнит.
Сижу с ними в гостиной, пока Влад, ужиная, рассказывает о прошедшем дне. Говорит, что защищает мать, убившую своего новорожденного ребёнка — послеродовой психоз не доказан, но будет пытаться давить на это. Адвокат, значит. Я одобрительно киваю Диме:
— Хорошая партия.
Он смотрит на меня. Молчит. Я сижу в другой части комнаты, далеко от Влада, и его гляделки со мной выглядят нелепо.
— Ты на что смотришь?
Я же говорю.