Он отворачивается, качает головой.
— Ни на что, — быстро переключается на разговор. — А что она сама говорит: почему она это сделала?
— Говорит, что не помнит. Но там странные показания у мужа…
Я смотрю, как он жует жареную картошку из своей тарелки, и гадаю, могу ли утянуть у него одну. Поднимаюсь с дивана, подхожу к столу, лезу в его тарелку. Забираю картофельный ломтик и возвращаюсь к дивану. Влад смотрит не на меня, на Диму, и, смеясь, отвечает:
— Ты же говорил, что не голодный.
Дима опять оборачивается на меня, хмурит брови — ну дурак, ну как это выглядит! Решил молчать, так хоть веди себя правдоподобно.
— Да на что ты смотришь?
Опять это резкое движение, дурацкое качание головой:
— Ни на что.
Это просто кошмар, какой он подозрительный. Он такой подозрительный, что его хочется подозревать, даже когда он ничего плохого не делает. Ему нельзя доверять убийства. Я бы даже ограбление бабульки ему не доверил.
Влад уходит на кухню, гремит там посудой, шумит чайником, и Дима шепчет мне:
— Ты можешь залезть обратно в мой мозг? Чтобы я не смотрел на тебя.
Напоминаю:
— Это наш мозг.
— Мой.
Он как ребёнок. Но я иду ему навстречу. Я уже понял, как это делается.
Выхожу из комнаты, оказываюсь в спортзале, бросаю взгляд на изнасилованного нюню-размазню на матах, встаю в теплый квадрат света на паркетном полу, поднимаю глаза к солнечным лучам. Сейчас мы соединимся. И станем разными сознаниями в одном теле.
«Получилось?» — слышу его голос в своей голове.
«Сам посмотри», — отвечаю я, и хватаю со стола вилку, чтобы воткнуть в нашу руку — было бы смешно. Но Дима уводит руку в сторону в последний момент.
У нас полный рассинхрон в движениях, когда мы вместе. Я делаю одно, он другое. Кому-то приходится остановиться, и каждый раз он думает, что это должен сделать я. А я думаю, что это должен сделать он. Хватает того, что я живу с Владиком — и без того слишком большие компромиссы во имя его унылой жизни.
Хочу подшутить над ним снова: ударить нас головой об стол, когда в комнату войдет Влад — не сильно, просто так, ради забавы. Но слышу плаксивое:
«Боже. Я хочу умереть».
О нет. Опять.
«Ладно, — я иду на компромиссы. — Я больше не буду ничего делать. Видишь? Я не шевелюсь».
«Заткнись, — просит он, и я чувствую, что мы хотим плакать. — Тебя вообще нет. Тебя нет. Тебя нет. Тебя нет»
Он повторяет это с десяток раз, и я замолкаю — кажется, нет другого способа его успокоить. Я завишу от него. Нельзя, чтобы он нам навредил. Завтра он должен пойти на работу и сделать то, что должен: достать видеозаписи с парковки спортивного комплекса.
Влад возвращается, ставит кружку с дымящимся чаем на стол — это нам, — проводит кончиками пальцев по нашей спине — чувствую это, и пытаюсь не передернуть плечами. Мне неприятно. Но по коже бегут мурашки — это его мурашки. Ему это нравится.
Влад наклоняется, целует нас в щеку — о боже, — и спрашивает:
— Ты себя нормально чувствуешь?
Я молчу. Не шевелюсь. Он кивает. Слышу, как хрипло спрашивает:
— Скоро уже к врачу?
— Пару недель. Там большая запись, — Влад пододвигает стул, садится рядом, наши коленки соприкасаются. Он берет нас за руку, заглядывает в глаза. — Тяжело?
Дима кивает.
— Он вроде давно не приходил.
Я прямо сейчас здесь, умник. Но Дима снова кивает.
— Хочу быть уверенным, что его нет. Вообще.
Вот как, значит.
— Я понимаю.
Влад приближается, снова целует в щеку. Я терплю. Но он не отходит, перемещается на губы. Они целуются, я всё чувствую: чужие слюни на моих губах, язык касается моего языка. Пахнет мужским одеколоном. Ладони — твердые и большие — держат меня за лицо, и тоже пахнут: табаком, железом, мускусом. Мужчиной.
Я больше не выдерживаю, я пытаюсь, но это невыносимо. Это как тогда. Бью его по лицу и толкаю, чтобы он отпустил нас, и вскакиваю, отходя как можно дальше. Тогда Дима начинает орать, вслух, не в голове. Он орёт как будто бы на меня:
— Не смей его трогать!
Тогда, раз мы больше не притворяемся, я тоже кричу на него:
— Это он нас трогает! Не я его!
— Он мой парень!
Да как он не понимает, что это хрень собачья? Я пытаюсь убедить его:
— Ты не гей! Ты же видел, что там было? Тебя изнасиловали! Ты травмирован, ты только думаешь, что ты гей, но это не так! Тебе это всё не нужно! Почему ты не понимаешь?!
— Это ты не понимаешь!
— Всё, что вы делаете, только повторяет те события! Ты зациклился!
— Нет!
— Да!
— Господи, я хочу, чтобы ты исчез!
— Ты должен принять что, Влад — просто твоя травма, её последствия, ты не настоящий гей, ты!..