— Может, в следующий раз попробуем без этого?
Молчу. Мы никогда не пробовали без этого и я не хочу. Всё равно, что позволить выбить опору из-под моих ног.
Он вздыхает, так и не дождавшись ответа.
Я знаю, что это нечестно. В сексе учитываются желания обоих, так правильно. Когда я встретил Влада на кинки-пати, он заковывал какого-то парня в веревочный бандаж; меня так заворожило это зрелище, что я попросил сделать со мной то же самое. Он связал меня — тогда еще одетого — и я впервые почувствовал себя заземленным. Я думал, отныне мы будем хотеть одного и того же.
Пока он освобождал меня, мы разговорились, и оказались очень похожи: нам обоим было двадцать четыре, в прошлом году мы закончили юридический факультет, и Влад работал в конторе, чтобы получить адвокатский статус, а я учился в магистратуре по уголовному праву, чтобы стать прокурором.
«Всегда по разные стороны баррикад», — пошутил тогда Влад, но я никогда нас такими не чувствовал. До недавнего времени.
Теперь я становился рассеянным, много спал, мало вовлекался в личные проблемы Влада, а еще всегда хотел этого «странного, всегда одинакового секса». Думаю, меня перегрузило. Этой весной я окончил магистратуру, потом устраивался в прокуратуру, потом пытался привыкнуть к работе — меня закидали бумажками, когда на самом деле я хотел в зал суда. Думаю, нужно время, чтобы восстановиться, я объяснял это Владу, он реагировал с пониманием, но наши отношения всё равно начинали ощущаться, как зыбкие.
Я так и не отвечаю ему, что не хочу пробовать без этого, и Влад задает новый вопрос:
— Что мама сказала насчёт того мужика?
Не понимаю:
— Какого мужика?
— Который пропал. Ты говорил, она может его знать.
— А. Я еще не спрашивал.
Он смотрит на меня, как будто я ему вру. Но я правда еще не спросил — замотался. На фотографии он похож на отца Ромы — мальчика, с которым мы ходили на дзюдо, но я уже плохо помню. Мама должна знать лучше.
— Ты же был у неё, — говорит Влад. — Почему не уточнил?
Чуть не спрашиваю: «Когда?». Замолкаю, потому что не помню, потому что мои проблемы с памятью становятся раздражающими. Когда я забыл о таком в прошлый раз, Влад спросил: «Ты издеваешься?». Он казался обиженным, как будто я переспрашиваю всё это ему назло.
Поэтому я начинаю подыгрывать своему беспамятству:
— Я… забыл.
Это тоже плохой ответ, но, по крайней мере, я не забыл свою мать. Не забыл целый день, когда видел свою мать. Пусть он думает так.
А что думать мне, я уже не знаю. Тянусь к тумбочке, беру мобильник, смотрю на день недели: полночь, едва наступило воскресенье. Днём была суббота. Я думал, что пятница.
Куда тогда делась пятница?
Джошуа — Джошуa [5]
В пятницу он работает из дома, поэтому я выбрал этот день. Так меньше ущерба для нормальной жизни: если исчезать в выходные, у него начнутся проблемы с близкими. Пока проблемы с близкими случаются только у меня.
Это первая пятница, в которую я просыпаюсь, но не выхожу на охоту. Лежу в постели, слушаю, как скрипят половицы, открываются и закрываются краны в душевой, пищит микроволновка. Жду, когда его сосед уйдет на работу. Я не встаю, продолжая прикидываться спящим, чтобы не пришлось вступать в разговоры, которые мне будет тяжело поддерживать. Я не представляю, из чего состоит его жизнь.
Только услышав хлопок входной двери, поднимаюсь и начинаю собираться. В коридоре, на антресолях, между старым черно-белым телеком и громоздкой коробкой от пылесоса, я спрятал рюкзак со своими вещами. Подставляю табурет, встаю на него, чтобы дотянуться. Это был беспроигрышный вариант: в такие места никто никогда не заглядывает.
Спрыгиваю с табурета, ищу в боковом кармашке свою зубную щетку. Мимоходом достаю из соседнего отдела нормальный одеколон, а то божий одуванчик прыскает на своё тело настойку из фиалок (ну или что может так приторно пахнуть?)
Принимаю душ, высушиваю волосы, небрежно разлохмачиваю челку. Прокурорская укладка в стиле золотой поры Голливуда порядком напрягает — не знаю, почему он носит её добровольно. Наношу на запястье одеколон: бергамот и петигреновое масло.
Вытаскиваю из рюкзака вещи: носки, трусы, серые джинсы, черную толстовку. Снимаю с себя всё его, и надеваю всё своё. Снова ставлю табурет и лезу на антресоли — за обувью. Достаю черные потрепанные найки, это мои. Мне важно разделять обувь — на неё может попадать кровь.
Замаскировав следы своего присутствия, я надеваю капюшон на голову, закрываю дверь на ключ и ухожу к Вете.