— Где ты видел лошадь? — поправился я.
— Много видел. — Он показал рукой на юг. — Я убил одну, молодую. Ел. — Он взглянул на меня, проверяя, верю ли я ему. — У нее всегда один палец на каждой ноге. Очень твердый.
— Будь я проклят! Лошади здесь?
Но вообще-то существует предание о том, что после смерти Де Сото его воины построили лодки и ушли вниз по реке. Что они сделали со своими лошадьми? Если они отпустили их, лошади вполне могли одичать. А испанцы ездили верхом на жеребцах, а кобыл и мулов навьючивали.
Лошади… ну, это уже что-то! Если бы мы смогли поймать и приручить пару лошадей…
Если бы было, на ком ехать верхом, то равнины Далеких Земель, возможно, не показались бы такими безбрежными.
Наше каноэ плавно скользило по водам Миссисипи, а когда настала ночь, мы стали держаться ближе к западному берегу. Однажды заметили тонкий дымок, но не стали причаливать к берегу, так как вряд ли нашли бы здесь друзей. Свой лагерь разбили на илистой отмели. Выходя на сушу, убили водяного щитомордника.
Кеокотаа удивлял меня. То, что кикапу склонны к путешествиям, мы знали от чероки, но я чувствовал, что в нем скрывается еще что-то. Может, в детстве у него был слишком хороший учитель? Может, одинокий англичанин учил его слишком хорошо? Может, в результате этого обучения получился неудачник, такой же, как и я?
Эта мысль пришла ко мне нежданной, нежелательной, непрошенной. Разве я неудачник? Разве образование, которое дал мне Саким, не внушило мне идеи, которых я мог вовсе не иметь?
Кин Ринг и Янс были гораздо более приспособленными к жизни в Новом Свете, чем я. Особенно Янс, потому что он не задавал вопросов, а принимал как должное все, с чем ему приходилось сталкиваться, и разрешал любые проблемы наилучшим из возможных способов. Он сжился со своим миром, и ему в голову не приходило изменить его. Если он пахал и на его пути попадалось дерево, он срубал дерево. Если индеец пытался убить его, он убивал индейца и продолжал заниматься начатым делом. Кин Ринг мало чем отличался от Янса, хотя он любил строить планы на будущее.
Саким являлся своего рода ученым и философом, и, как у всех людей того времени и той страны, интересы его распространялись на все. Он задавал вопросы и искал ответы. Он учился действовать, как и я.
Кеокотаа обладал беспокойным умом. Англичанин пробудил в нем что-то такое, что отдалило его от соплеменников. Я начал замечать, что его мышление стало не таким, как у них.
Мы оказались не такими, как все. Кеокотаа и я, но он в большей степени, чем я. Индейцы, которых я знал, принадлежали к кланам, а клан требует, чтобы все его члены подчинялись его законам. Сотнями лет индейцы жили безо всяких перемен, а тут среди них стали появляться англичане, шотландцы, французы с новым оружием, новыми идеями, которые будоражили умы. Кеокотаа стал жертвой перемен. Его англичанин бросил камень в стоячую воду мышления, и кто знал, как далеко разойдутся круги?
— Скоро большая деревня. — Кеокотаа показал вперед. — Куапо. — Он повел рукой вокруг, захватив и ту часть страны, где мы сейчас находились, и ту, откуда мы плыли. — Оседжи. Очень высокие люди. — Он развел руки примерно на фут. — Настолько выше меня.
Шести с половиной — семи футов высотой? Ничего себе. Судя по тому, как их изобразил Кеокотаа, куапо были немного сутулыми и узкоплечими.
— Нехорошо для нас. Кикапу воюют с ними.
Деревня находилась на восточном берегу, поэтому мы держались западного, всматриваясь в даль, чтобы не пропустить устье реки Арканзас, которое так ждали. Арканзас впадал в Миссисипи с северо-запада. Пропустить его ничего не стоило из-за многочисленных заболоченных рукавов и поворотов Великой реки.
Со слов Кеокотаа я понял, что племя куапо входило в состав народа оседжи, но держалось более дружественно по отношению к другим племенам, чем их сородичи, которые очень ревниво оберегали свои земли, расположенные вдоль реки.
В сумерках мы убили оленя. Ночь опустилась на реку внезапно. Тени под деревьями сблизились и слились, дневные звуки стихли, на смену им, сначала робко, неуверенно, пришли звуки ночи. Где-то громко закричали лягушки, что-то большое всплеснуло в реке.
— Аллигатор, — объяснил Кеокотаа, — большой.
Здесь аллигаторы? Возможно. Они водятся в Каролине, а Янс видел множество аллигаторов, когда ходил на юг покупать у испанцев лошадей.
На мгновение я представил себе нашу утлую лодку, окруженную аллигаторами, и поежился. Кеокотаа знаком показал: «молчать!» — и стал опускать весло в воду с величайшей осторожностью. Каноэ скользило по темной, сверкающей воде. С берега тянуло запахом гниющей древесины и зелени.
Однажды мы прошли почти совсем рядом, на расстоянии весла, с огромным медведем, который стоял на упавшем в воду дереве. Встреча явилась для него такой же неожиданностью, как для нас, но мы проскользнули мимо по темной воде, и он издал только удивленное рычание.
Стало очень тихо, слышались только лесные звуки и нежное журчание воды. Вдруг на другом берегу в отдалении раздался грохот барабанов, иногда до нас доносились резкие выкрики. Затем между нами и деревней возник из темноты большой остров.
— Скоро, — прошептал Кеокотаа.
Прошло несколько долгих минут. До боли в глазах всматриваясь в западный берег, я не видел ничего, кроме черной стены леса. Воздух был влажный, неподвижный, течение сильное.
Мы ощущали движение воды, не видя ее. Неожиданный толчок в правый борт нашего каноэ отбросил нас на середину потока.
— Вот, — сказал Кеокотаа, — это здесь.
Он повернул нос лодки поперек сильного течения и начал мощно грести. Теперь мы не плыли по течению, а боролись с ним, а оно не собиралось нам уступать.
Река, по которой мы теперь плыли, текла по очень красивым местам богатой и прекрасной страны. Однажды нас пыталось догнать каноэ с четырьмя воинами, но мы намного опередили их, и они отстали.
Мои раны заживали хорошо. Правда, на голове остались шрамы от зубов огромной кошки, а со следами ее когтей на бедрах и на боку, мне, видимо, придется прожить всю оставшуюся жизнь.
Кеокотаа, как всегда, оказался прав. Пума, напавшая на меня, вероятно, повредила лапу и не могла больше добывать оленей. Теперь ее привлекала менее подвижная дичь. Я представлял собой великолепную добычу. К счастью, успел заметить зверя раньше, чем он совершил прыжок.
Раны зажили, но шрамы остались навсегда. Слава Богу, уцелело лицо! Я улыбнулся своим мыслям. Ну и кому какое дело до моей внешности! Мама и Лила очень далеко…
Арканзас извивался так же, как и Миссисипи, берега его заросли прекрасным строевым лесом. Строевой лес для корабельных мачт являлся одним из важнейших товаров, который шел из Америки в Англию. Здесь всюду росли великолепные деревья. Мои глаза привычно определяли их высоту, потому что мальчишкой я частенько отправлялся на заготовки строевого леса с отцом или Джереми Рингом.
Мы часто просиживали часами, изучая примитивные схемы и карты, которые отец составил по рассказам индейцев и другого бродячего люда. Где-то на юге Миссисипи впадала в большой залив. Когда-то люди строили на берегах Великой реки корабли и вывозили лес, меха и прочие товары в этот залив и дальше в море.
Большие цивилизации часто рождались на реках или на переправах. Нил, Тигр, Евфрат, реки Индии, Тибр, Сена, Темза… Возможно, такая цивилизация появится и на берегах Миссисипи.
Мои глаза привычно выискивали то, что нужно найти. На Стреляющем ручье, когда мы возвращались с охоты, отец обязательно спрашивал нас, что каждый видел. Он хотел, чтобы мы замечали не только следы зверей или индейцев, но типы скал, леса, возможные источники минералов, в которых наше производство постоянно нуждалось.
В результате были обнаружены залежи серы, железа и свинца. Конечно, мы всегда искали драгоценные камни и нашли несколько действительно очень ценных. На один такой камень можно было купить весь груз небольшого корабля.