Ему ответил незнакомый голос.
– Долгий сон отпустил тебя. С возвращением, странник.
Ритуальные слова, спокойные и легкие. Стыд затопил душу, захотелось исчезнуть, убежать. Из долгого сна черпают колдовство и мудрость, а что принес с собой Ирна? Страх и безумие?
Он обернулся. На тропе стояла молодая шаншу – незнакомая, родилась и выросла, пока он спал. Солнце золотило ее шерсть, скользило по обнаженной коже ладоней, по сточенным когтям. Шею оплетали бусы, светящиеся, яркие – подарок ее двойника, не иначе.
– Ты Ирна? – спросила она. – Я отведу тебя.
Он пошел за ней следом. По тропе, петляющей среди домов, мимо загона, где сонно толпились откормленные птицы. Ни человек, ни шаншу не вышел навстречу, не окликнул. Попрятались, боялись показаться на глаза, будто знали, куда лежит путь Ирны. Он и сам это знал. Знал, но не мог поверить.
В Лесу Покоя уже начала опадать листва. Зима всегда задерживалась здесь, а осень наступала слишком рано. Ирна думал об этом, ныряя под алеющие ветви, пробираясь сквозь кусты, тяжелые от ягод. Может быть, незнакомая шаншу случайно забрела сюда, сейчас выведет прочь? Пусть случится чудо.
На краю поляны проводница остановилась.
– Вирута здесь, – сказала она.
Указала на холм, похожий на гнездо спящего, – но покрытый землей, заросший красным вьюнком и лесной осокой.
– Когда? – спросил Ирна.
– Три зимы назад, – ответила проводница. – Вирута не уходила в долгий сон многие годы, прожила почти двадцать лет яви, исчерпала жизнь до дна.
Ирна сделал шаг, другой и не удержался на ногах. Холм качнулся навстречу, – вьюнки, осока и темная земля. Аромат цветов смешался с запахом раздавленных стеблей. Сердце забилось отчаянно, громко, слишком громко для Леса Покоя.
Тогда, двенадцать лет назад, прежде чем закрыть лаз над гнездом Ирны, Вирута сказала: «В долгом сне можно коснуться любой души. Мы не расстанемся». Явь уже ускользала, он не мог ответить, а в сияющей чаще сна, в гремящем ритуале безвременья Вируты не было.
Она была здесь. Ирна прижался щекой к земле, вслушался. Там, в глубине, еще жила память. Сплетаясь со следами других жизней, медленно кружилась, отдалялась, пронизывала мир.
– Разве мы не хотели, – прошептал Ирна, – в последний раз уснуть вместе?
Никто не ответил. Память о Вируте молчала, а ее душа ушла из яви.
Плохо искал в долгом сне. Сумеет ли еще найти?
«Ирна-шаншу!» Зов двойника рассек тьму, на миг отогнал боль. «Я в пути, я скоро буду рядом».
Для людей скоро – это не время между выдохом и вдохом, даже не время от сумерек до темноты. Это часы, а порой и дни. Люди живут так долго.
«Пожалуйста, лети быстрее», – попросил Ирна.
К вечеру двойник не появился.
Костер на лугу разгорался, трещали сухие ветви, занимались поленья. Колдунья раскачивалась в свете огня, шептала заклятья, и искры сыпались, взлетали и таяли в вышине, под хрустальным сводом. Небо наливалось чернотой, мерцали первые звезды.
Ирна смотрел на них и на пламя, пляшущее все жарче, – избегал чужих взглядов. Столько шаншу собралось на лугу, – все они казались сейчас незнакомыми, и взрослые, и дети, сновавшие за их спинами, будто юркие тени. Вдруг и впрямь не осталось никого из тех, кто провожал Ирну двенадцать лет назад?
Но колдунья была прежняя – Ята. Сколько Ирна ее помнил, она была такой: сгорбленной, поседевшей. Казалось, серебристая паутина пронизала ее шерсть с головы до пят, от кончиков ушей до когтей, унизанных кольцами. Колдуны живут в долгом сне, лишь изредка выныривают в явь.
Заклятья смолкли, и почти тут же – даже миг тишина не висела на поляной, – вечер наполнился голосами. Ирну окликали снова и снова, подходили, здоровались, и он начал различать знакомые лица. Кто-то состарился, кто-то вырос, кто-то не изменился. Так странно, думал Ирна, все они пришли к костру праздновать мое возвращение. А я пришел проводить Вируту, проститься с ней.
– Где ты был в долгом сне? – Голоса неслись со всех сторон, заглушали друг друга. – Что ты видел?