Мир начал темнеть, когда двойник простился, ушел из-под свода. Его мысли, доносившиеся издалека, ободряли, оживляли сердце. Но время шло, пища теряла вкус, запахи смешивались. Осенняя листва разгоралась желтым и алым, но не радовала взгляд. Вируты не было рядом, больше никогда наяву ее не встретить. Но в долгом сне возможно все.
«Я буду ждать, – сказал двойник. Сквозь его слова текли ряды чисел и тяжелые удары металла. Двойник теснил их прочь, но не мог скрыть от Ирны. – Проснешься – и сразу меня увидишь».
***
Как он гремит, зов ритуала!
Небо манит проблесками в кронах, – глубокое, синее. Когти вонзаются в неохватный ствол, вверх, еще выше, с ветви на ветвь. Лианы путаются, мешают – и рвутся от взмаха руки. Яркие лепестки опадают дождем, от их запаха мысли блуждают, тонут в сладком воздухе, в разноголосом гомоне. Щебет и свист, лающий хохот и рык, – в сумраке чащи столько птиц, столько зверей!
Но зов ритуала громче.
Еще рывок – и огромные листья распахиваются, открывают синеву. Солнце над головой, оно окатывает жаром, опаляет, перед глазами пляшут цветные круги. Но не могут заслонить джунгли, они тянутся от окоема до окоема, переливаются зеленью, сияют руслами рек, а вдали серебрится стена водопада.
Ритуал грохочет, словно бескрайнее сердце.
Ирна! зовет ритуал. Ирна!
Путь вниз проще, ветви подхватывают, не дают упасть, – и вот уже земля. Она дышит, полнится жизнью и, если прислушаться, можно различить, как текут глубинные воды, как корни тянутся к ним, пьют. Можно почувствовать, как острозубые мыши спят в своих норах, ждут наступления ночи, а муравьи трудятся неутомимо, бегут по привычным дорожкам. Но некогда, некогда слушать, ритуал влечет, он важнее всего!
Чаща дикая, густая. Заросшая тропа выныривает к свету, бежит вдоль берега реки. Солнце бликами рассыпается по волнам, из-за обрыва выплывает пирога. В ней Вирута – уверенно вскидывает острогу, бьет, и на острие извивается рыба, сверкает чешуей. Вирута машет, кричит:
– Ирна!
Он скатывается со склона, кидается в реку, гребет наперерез волнам, хватается за борт, пирога кренится, грозит зачерпнуть речную воду. Вирута рядом, прижимается щекой к щеке. Родной запах, прикосновение такое знакомое, но Вирута обнимает его одной рукой, в другой сжимает острогу. На дне лодки богатый улов, блестят серые и бронзовые бока, трепыхаются плавники, рты открываются, силясь вдохнуть воздух.
Никогда наяву Вирута не била рыбу острогой. Но в долгом сне возможно все.
– Нашел, – шепчет Ирна. – Ты здесь.
– Всегда найдешь, – кивает Вирута и отстраняется. – Но не медли. Ритуал! Ритуал ждет тебя!
Она толкает его, и Ирна летит сквозь воду, сквозь лианы и резную листву, – и вот уже под ногами тропа, утоптанная множеством шагов. Он мчится, и земля поет.
– Нет!
Крик рассекает гомон леса, следом из-под ветвей выныривает рыжая шаншу – незнакомая, юная. Бежит прочь от ритуала, с разгону врезается в плечо Ирны, он преграда на ее пути.
– Пусти, пусти! – Худая, с тусклой шерстью, она кричит, как безумная, шатается, сжав голову руками. – Не хочу больше видеть ни колдунов, ни кирзи, столько боли от них, дай мне умереть вместе с землей!
– Земля не умрет! – Ирна пытается встряхнуть беглянку, но та ускользает, падает на колени. Ее уши дрожат, в глазах чернота. – Все получится, кирзи возродят землю, мы им поможем.
– Возродят? Кирзи? – Беглянка не то смеется, не то воет, слова едва различимы. – Может и так, а сколько других земель они погубят? Выпьют досуха, превратят в пустыню, чтобы напоить наш мир? Я не вынесу, не хочу.
Ее отчаяние острое, кромсает и режет, и душа Ирны рвется в ответ. Долгий сон сереет, меркнет, но тут же взрывается красками и звуками, вспыхивает вновь. Вирута, думает он и вспоминает ее окровавленную острогу и рыбу, борющуюся за вдох. Столько жизней гибнет, чтобы стать пищей шаншу. Звери, птицы, жуки, – все становятся добычей друг друга. И вот земле нужна вода и пища, нужно лекарство, и мы отступимся из жалости к чужим, далеким мирам?