– Это не кирзи придумали, – говорит он, и беглянка замирает, поднимает взгляд. – Всегда так было.
– Не хочу, – шепчет она. – Раз мы такие, раз можем только разрушать, пусть уснем навсегда, никогда не проснемся, сгинем с землей. Я хочу уйти, но ритуал меня держит, пусти, пусти…
Но ритуал уже здесь, рушится с неба мириадами голосов, водоворотом прикосновений, – и Ирна кидается им навстречу.
Тень под пологом ветвей, жаркий луг, откос над рекой, тысячи мгновений, тысячи мест, – Ирна в каждом из них. Имена льются песней, и куда не взглянешь – увидишь лица шаншу. Мужчины и женщины, молодые и старые, опутанные украшениями и обнаженные, все они колдуют, плетут заклятье. Бьется огромное сердце безвременья, Ирна готов потеряться в нем.
Но ловит янтарный взгляд и понимает, – вот колдун, грезящий на заре мира, у истоков ритуала, в забытую эпоху. В долгом сне встречаются все души, время не властно над ними.
В ушах у колдуна птичьи кости, на шее – переплетенные жгуты и веревки, когти окрашены в небесный цвет.
Если не узнаю сейчас, думает Ирна, не узнаю никогда.
– Скажи, – просит он, – джунгли, что вокруг – это лес прошлого? Такой раньше была земля?
– Прошлое! – Колдун смеется, лазурные клыки полыхают на солнце. – Прошлое и будущее! Они едины в долгом сне.
Прошлое и будущее? Но здесь нет мертвой глины, нет яда и почерневших лесов. Жизнь бурлит, неукротимая, вечная.
– Так будет? – выдыхает Ирна.
– Что ж ты стоишь? – Древний колдун хватает его за плечо. – Ворожи, твори ритуал!
Мысли взлетают, обращаются пламенем, бескрайним зовом. Заклятья рождаются сами собой, гудят в горле, обжигают губы. Голос Ирны все сильнее, все громче, а тело взрывается полуденным солнцем. Еще миг – и больше нет двойников, нет шаншу и человека, душа едина, колдует, поет.
Долгий сон содрогается от бессчетных имен, разделенных и единых, как прошлое с будущим.
***
После пробуждения явь всегда казалась затаившейся, тихой. Но сейчас каждый запах был по-особому пронзительным, будил тоску. Сквозь прорехи в гнездо проникал весенний воздух, птица-чернокрылка призывно щелкала с вышины.
Ирна потянулся мыслью к двойнику, и ответ донесся тотчас, заискрился радостью:
«Я здесь!»
Ирна не успел удивиться, – плетеная крышка лаза заскрипела, распахнулась. Свет затопил гнездо, заставил зажмуриться и тут же померк. Двойник перевесился через край, протянул руку, помог Ирне выбраться.
– Как ты узнал? – Слова не слушались, сердце все еще колотилось слишком часто. Ирна привалился к дереву, вонзил когти в ствол. – Что я проснусь сегодня?
Накатил запоздалый стыд: двойник видит его едва очнувшимся, грязным и слабым! Нужно скорее добраться до Чистой Лощины, до горячего источника и ледяного водопада.
– Я несколько раз прилетал, надеялся. – Двойник качнул головой и засмеялся от счастья. Но тут же спохватился – в Лесу Спящих нельзя шуметь – и продолжил шепотом: – Но вчера почувствовал, Ирна-шаншу точно вернется! Я был занят, не собирался к вам, но меня как током ударило – пора!
Ритуал ему подсказал, понял Ирна. Мы и правда были там вместе.
– Ты спал шесть лет, – сказал двойник.
Шесть лет, половина колдовского числа.
Эти годы двойника почти не коснулись. Он даже казался помолодевшим – глаза сияли, в смоляных волосах запутались светлые лепестки. Что-то случилось с ним, что-то хорошее, и он жаждал разделить радость со своим шаншу.
Когда тропа вывела из Леса Спящих, а шум воды стал различимым, Ирна спросил:
– Ты придумал лекарство для земли?
– Мы стали на шаг ближе, – ответил двойник. – Сам все увидишь у костра. Будет испытание.
Испытание! Ирна знал это слово – такое древнее, что осталось только в сказках. Тех, где судьба разделяла кирзи и шаншу, и, встретившись вновь, они должны были доказать, что в самом деле двойники друг другу, по праву носят одно имя. На заре времен, когда только возник ритуал, испытания были обычным дело, – так рассказывала Ята. Но зачем они сейчас?
Ирна думал об этом в Чистой Лощине и потом, по дороге к костру. Порывался расспросить, но двойник сиял нетерпением, будто хотел удивить, вручить невиданный дар. И Ирна промолчал, решил – и правда, все увижу сам.