Расцвела черемуха и затопила овраги белой пеной своих цветов и пряным, будоражащим ароматом. Покрылось ярко-желтым ковром сурепки и свербиги Русское поле. На лесной поляне из-под прелых листьев вылезла изумрудная, свежая, словно лакированная, трава.
Каждый замечал, наверное, что есть места, которые почему-то производят на нас удивительно светлое впечатление. И такой же отпечаток они накладывают на живущих там людей. В деревне Подушкино жил когда-то Модест Чайковский, брат знаменитого композитора. Он, как говорят, и посадил аллею берез, что ведет в Старый лес. Однажды на несколько дней приезжал к нему Петр Ильич и под впечатлением этих мест написал мажорную, очень оптимистическую сюиту…
Сказочную поляну я открыл случайно. В апрельских странствиях по неведомым еще окрестностям Подушкина вышел из чащи деревьев и, зачарованный, остановился. Бурый косогор, уже очистившийся от снега, сбегал вниз, к широкому талому разводью, и там, в воде, как в сказочном заколдованном озере, стояли, отражаясь, голые, розоватые березки. Ослепительно белый поваленный ствол лежал в воде… Когда в следующий раз я привел на эту поляну Вику, она почувствовала то же, что и я, и мы дружно назвали поляну Сказочной.
А в конце лета в кустарнике, окружающем Сказочную поляну, мы стали однажды свидетелями драмы, разыгравшейся на паутине крестовика. Поистине каждый крестовик — индивидуальность! Обитателя Сказочной поляны я назвал Белесым Разбойником за бледный сероватый рисунок и таинственную силу, заключенную в этом длинноногом существе. Точнее, конечно, будет назвать его Белесой Разбойницей, потому что, как вы помните, крестовики, сидящие в центре паутины, — самки. Белесая Разбойница напомнила мне страшного гигантского паука из старого фильма «Багдадский вор». Тот паук охранял пещеру, где хранился Всевидящий глаз…
В сети Белесой Разбойницы, расположенной у входа на Сказочную поляну, запуталась молодая сильная стрекоза красного цвета. Эта стрекоза так и называется — кроваво-красная. Я уже не раз пытался сфотографировать ее, но не получалось никак, очень уж она чутка. И вот недоглядела… Я обнаружил их, когда сопротивление пленницы уже было сломлено и, бессильно изогнувшись, она повисла на паутине, подставив Белесой Разбойнице свою ничем не защищенную шею.
Больше часа я сгибался у паутины, пытаясь как можно ярче запечатлеть трагедию, а Вика исправно подсвечивала ее участников маленьким зеркальцем. Крепка, должно быть, сеть Белесой и сильна же она сама, коли не побоялась выскочить из укрытия, когда сеть затряслась с небывалой силой! Теперь паучиха нависла сверху над изогнувшейся стрекозой, широко разметав по паутине длинные полосатые лапы, впившись в шею жертвы, и восемь маленьких черных глаз Белесой Разбойницы торжествующе сверкали от солнечных бликов, посылаемых зеркальцем…
На Сказочной поляне я фотографировал кузнечиков и кобылок, а также крошечных светло-зеленых цикадок с радужными отблесками на сложенных домиком крыльях. Очень уж они мелки — четыре-пять миллиметров; техника не позволила сфотографировать их как следует, а жаль, потому что цикадка похожа на быстроходный скуттер с двумя зелеными фарами. Эти многочисленные, встречающиеся повсеместно в траве подвижные прыгающие существа — близкие родственницы известных певуний, однако цикадки в отличие от цикад безголосы.
Нашу соседку Варвару Петровну Вика звала Козьей бабушкой. Мы брали у нее козье молоко, и она частенько заходила к нам в гости в сарайчик и, сидя на сосновой колоде, которая служила стулом, внимательно и почему-то с жалостью глядя на нас своими светло-голубыми глазами, рассказывала что-нибудь поучительное из своей жизни. Сначала она попросила сфотографировать ее с козами, потом просто в цветах. На маленьком участке рядом с козьим сарайчиком росли великолепные махровые маки, я ждал в маках, а Варвара Петровна пошла переодеваться. И — о, чудо! — вместо Козьей бабушки на дорожке, ведущей к макам, вдруг показалась нарядная дама в пестром крепдешиновом платье и шляпке с полями. Даже лицо у Варвары Петровны преобразилось, куда-то пропали морщины…
Запомнилось, как Варвара Петровна ловила огромных черных жуков-усачей, летающих со страшным жужжанием в июньские вечера. Когда я сказал ей, что вот беда, никак не могу поймать жука, чтобы сфотографировать, она заговорщически подмигнула и сказала, что сегодня же к вечеру жуки будут. И вот в поздних сумерках со стороны козьего сарайчика раздался пронзительный крик: «Банку, скорее банку, ой, вцепился!» Она поймала грозного кусачего усача голой рукой и мужественно терпела до тех пор, пока я не принес банку. Вскоре в банке их сидело уже несколько, дожидаясь утра и солнца, необходимого для фотографии. А утром в банке корчились инвалиды. За ночь они жестоко погрызли друг друга… На грустные философские размышления наталкивал вид жуков: в поисках выхода из стеклянной тюрьмы они не нашли ничего лучшего, как ссориться и сводить личные счеты. А ведь после фотографирования я собирался их выпустить…