Но облетели все листья. На лесной тропинке в косых солнечных лучах светятся кленовые звезды. А лес готов к зиме. Голым скелетам лиственных теперь не опасен снег: он ссыплется вниз и не обломит тонких веточек. Только хвойные стоят как ни в чем не бывало, разве общее выражение у них какое-то мрачно-насупленное. Хоть и нипочем им, северянам, снег и морозы, а все-таки, наверное, грустно. Не за себя, так небось за других. Да и птицы вот улетели… Остались, конечно, некоторые, но… все-таки…
Наконец-то! Как ни страшна сама по себе зима, а ноябрьская неизвестность страшнее. Пошел снег, и как весело, как нарядно стало в лесу. Ничего страшного, оказывается! Действительно, в зиме своя прелесть! И чисто, и воздух свежий, и тишина. И жизнь в зимнем лесу продолжается. Лоси, белки, зайцы, дятлы, синицы, щеглы, снегири… Бывают, правда, такие морозы, что аж кора лопается, но все ж таки ничего, терпеть можно.
Тем более что не успела зима по настоящему в силу войти, а день-то глядишь, прибавляется. Вот и солнце повыше, теплее стало. А вот и… Что это? Первые капли. Все снова начинается, жизнь прекрасна!
Мегарисса
— Ой, смотри, какая стрекоза! — сказала Вика, когда я уже свернул с дороги и, держа наготове фотоаппарат, на цыпочках приближался к диковинному существу, сидящему на стволе березы.
Солнце, опускаясь, желтело, и крылья «стрекозы» отливали золотом. Я приблизился на достаточное расстояние и, не дыша, начал прицеливаться. На матовом стекле видоискателя появилось наконец резкое изображение гигантского наездника, залитого золотыми солнечными лучами. Мало сказать, что он был хорошо сложен — он был изящен. И странен. Очень длинные ноги, длинное гибкое туловище, тонкие усы, узкие прозрачные крылья. И непропорционально большая шпага на конце брюшка — яйцеклад. В столь оригинальном его строении все, казалось, было подчинено какой-то одной, пока еще неясной нам цели. И еще он непонятным образом напоминал мушкетера.
Сделав на всякий случай несколько первых поспешных снимков, я теперь мог рассмотреть его внимательнее. Наездник сидел в странной позе. Прочно упершись ногами в кору березы, он изящно приподнялся, изогнулся… И вонзил шпагу прямо в березовый ствол. Выгнутое туловище, симметрично расставленные ноги и перпендикулярно поставленная шпага — оригинальная буровая установка. Напрягаясь, он погружал шпагу глубже и глубже. За две-три минуты шпага проникла в березу почти на всю свою длину, и, делая последние усилия, мушкетеру пришлось даже присесть. Широкая двойная петля выгнулась у самого основания шпаги — по-видимому, ножны.
Наконец, сделав свое дело (поразив невидимого врага?), мушкетер начал вытаскивать шпагу, грациозно приподнимаясь на тонких ногах. Он уже почти совсем распрямил их, а шпаге все конца не было. Но вот, чуть ли не подпрыгнув на цыпочках, он выдернул острый конец и, вытянув свое оружие вдоль ствола, облегченно опустился на бархатистую кору.
Вика наблюдала вместе со мной, стоя, правда, на почтительном расстоянии, и теперь, увидев шпагу во всей длине, восхищенно и уважительно ойкнула.
Не обращая на нас внимания, наездник принялся чиститься. Только тут я разглядел, что голова у него обидно маленькая. Правда, глаза большие. И очень гибкие, подвижные усы. Ноги почти прозрачные, красновато-рыжие на просвет и столь же прозрачная, красноватая, необычайно тонкая талия. Вообще теперь, не в работе, а на отдыхе, он вовсе не был изящным, скорее нескладным, и непропорционально длинная шпага волочилась за ним, затрудняя движения, делая его неуклюжим. Не ловкий мушкетер, а усталый, волочащий чрезмерно громоздкую пику воин.
Отдохнув и почистившись, он тем не менее засуетился и начал быстро передвигаться по коре березы, осторожно и тщательно трогая и постукивая ее своими чудесными усиками, которые то расходились в разные стороны, то параллельно сближались, то действовали каждый сам по себе и ощупывали поверхность коры, как гибкие нежные щупальца. Местами кора была усеяна дырочками, словно побита дробью, и, касаясь дырочек, усики изгибались и, как маленькие змейки, ныряли в загадочную глубину.