Если бы личинка рогохвоста действительно могла рассуждать философски, то ей можно было бы уже теперь заказывать панихиду. Она же, ничего такого не подозревая, продолжает наслаждаться жизнью, набирая живой вес… Но старается она уже фактически не для себя. Через некоторое время из яичка мегариссы выползает крошечный червячок, великолепно ориентируясь в темном тоннеле по запаху, находит откормленную личинку, и…
Нет, мегариссина личинка не убивает личинку рогохвоста сразу. Сначала она располагается снаружи на ее теле и блаженствует, высасывая потихоньку кровь своего живого хозяина. Лишь в конце развития, перед окукливанием, она окончательно дает волю своему аппетиту… А потом окукливается. Тут же, во тьме тоннеля, выводится молодая мегарисса и в свою очередь прогрызает себе дорогу к свету. Выбравшись на свободу, вполне взрослая, готовая к полноценной жизни мегарисса ищет себе мимолетного спутника жизни.
И все начинается снова.
Интересно, что, встречаясь на воле, взрослый рогохвост и взрослая мегарисса не обращают друг на друга внимания…
Так какова же обещанная загадка? А вот она. Каким образом узнает мегарисса расположение ходов рогохвоста? Какие органы чувств, вернее, органы каких чувств, расположенные, очевидно, на усиках, помогают ей в этом?
Может быть, мегарисса определяет местонахождение личинки и расположение ее ходов по звуку, который издают грызущие дерево челюсти? Насколько же чувствительными тогда должны быть ее усы?
Рассказ о собаке, которая мне повстречалась
А вот еще эпизод из подушкинских путешествий.
Был солнечный, теплый, но уже какой-то печальный, тихий день в конце августа. Отправляясь в очередное путешествие, я вышел из сарайчика, прошел по березовой аллее Модеста Чайковского, пересек деревню Подушкино и, немного не доходя до пруда, остановился, любуясь первой легкой желтизной, которой украсились дубово-осиново-черемуховые кущи Соловьиного оврага. Этот овраг идет параллельно Паучьему, в километре от него, и если рядом с Паучьим расположен лесхоз, то на краю Соловьиного — Подушкино. В мае здесь проходят обычно вокальные конкурсы, этакие «кантаджиро», и если пение соловьев и дроздов, кваканье лягушек — праздник для слуха, то аромат цветущей черемухи не меньший праздник для обоняния. За оврагом над верхушками дубов вздымался широкий горб Русского поля, сейчас буровато-зеленоватый, а в те майские и июньские дни совершенно желтый от цветущей сурепки.
Стоя на краю оврага и меланхолически вспоминая о прошедшей весне, я вдруг увидел собаку. Молодая, буро-рыжая, явно породистая гончая выбежала из кустов и направилась в мою сторону. Следом за ней вышел невысокий, неопределенно улыбающийся мужчина и тоже начал приближаться ко мне. Собака подбежала, приветливо обнюхала мои ноги, как-то растерянно побегала вокруг и вдруг улеглась в нескольких шагах, весело поглядывая на меня. Вскоре подошел и мужчина, поздоровался и спросил:
— Ваша?
— Нет, — сказал я. — В первый раз вижу.
— Да вот, понимаешь, пристала ко мне и бежит. Потерялась, наверное.
Мужчина ушел, а собака осталась.
Постояв, поправив на плече сумку с аппаратурой, я двинулся дальше. Собака немедленно вскочила и радостно поспешила за мной. Я почувствовал неловкость. Трудно, пожалуй, объяснить, но я боюсь чужой привязанности.
Как бы то ни было, мы с собакой прошли немного по краю оврага, а затем спустились к началу пруда. В самом устье речушки здесь густо стояла осока, а рядом кустились низенькие заросли буроватой череды с невзрачными желтыми цветочками. А в общем это был вполне подходящий микромир, в котором должны обитать какие-нибудь интересные существа.
И верно. Во-первых, очень интересно было наблюдать за крупными, глазастыми, удивительно нахальными мухами рыжего цвета. Эти мухи не только очень маневренно и быстро летали, но еще и обладали злорадством. Как я вскоре сообразил, добычей рыжих были маленькие, исключительно симпатичные черненькие мушки — складненькие, пропорционально сложенные, с радужно отсвечивающими на солнце крылышками. Все в этих черненьких вызывало симпатию: и как они сидели, широко расставив микроскопические лапки, и как постоянно чистили свое и без того чистое, лакированное тельце и короткие усики, и круглую, словно эбонитовую, головку, и отливающие зеленым, красным и синим прозрачные крылья. В своем стремлении к чистоте и в доверчивости они не обращали внимания на то, как буквально в двух сантиметрах от них на тот же самый лист осоки приземлялся огромный рыжий бандит. Большеголовый, покрытый торчащей щетиной, весь какой-то нескладный и неопрятный, он нахально поводил круглыми желтыми глазами, и… прощай, симпатичная мошка! Вот она уже грубо схвачена, смята рыжим разбойником, а вот уже летят вниз, на землю, бесформенные хитиновые останки и медленно планируют невесомые крылышки. Да… И вот ведь что больше всего меня возмущало. Если разбойник так уж создан, что не может не охотиться на черных мушек, то и пусть себе охотится. Зачем же издеваться? Ведь с первого взгляда ясно, что и быстроты и маневренности рыжему вполне достаточно для того, чтобы сразу наброситься на черненькую, без всяких штучек. Так нет же! Он нарочно садится рядом со своей жертвой, чтобы садистски насладиться зрелищем ее последних минут.