Собаки в своем положении не виноваты, скажут некоторые. Возможно. Но ведь многие собаки, даже если их освободить, уже не могут обойтись без палки, поводка и ошейника. Заслуживают ли они уважения? Говорят, когда собаке делают вивисекцию, она лижет руки своему мучителю. Ее положению не позавидуешь. Но все-таки, может быть, лучше, если бы не лизала?
А первый признак потерянной индивидуальности — нудная, надоедливая, не уважающая ни вас, ни саму себя навязчивость. Ну, скажите, разве вы не встречали таких собак? Они не могут без вас обойтись ни минуты не потому, что любят. Им просто скучно, невыразимо скучно наедине с собой…
И еще один очень серьезный упрек. Слишком привязчивая, слишком теряющая свое лицо собака никогда не бывает по-настоящему верной. Когда ваше положение плохо, то стоит кому-то поманить ее, пообещав бóльшие выгоды, как она… Ах, что там говорить! Лучше уж иметь дело с волком — по крайней мере знаешь, чего от него можно ждать.
Ну вот, а у этой собаки не было навязчивости. Или я еще не успел как следует разглядеть?
Огненницу я сфотографировал. Кокетливая бабочка! Садится на цветок и крылья раскрывает. Только я, подойдя на должное расстояние, начинаю наклоняться и уже вижу в видоискателе красновато-оранжевое пятно, которое постепенно приобретает очертания бабочки, как она в самый последний момент грациозно взлетает. И не улетает ведь совсем. В двух шагах садится и крылышки то сложит, то распахнет, а то еще как будто подрагивает ими. Но все-таки характер был у нее хотя и женский, однако терпимый. В меру помучив, она все же дала себя сфотографировать. Об отсутствии индивидуальности у огненницы говорить не приходится…
Делать на этом месте больше нечего было. Я поднялся чуть выше по оврагу, перебрался через ручей с намерением выйти на Русское поле и идти опять по краю его, по опушке леса. Собака деловито и опять же как-то весело, радостно — вот в чем суть! — бежала за мной. Бежала довольно близко, когда я шел по оврагу и перебирался через ручей, а когда стал взбираться по противоположному склону, она лихо опередила меня, как это часто делают собаки, и скрылась наверху. А я увидел немного в стороне, на склоне, кустики какого-то растения и, подумав, что там что-нибудь интересное может быть, добрался до него. И страшно обрадовался, потому что он весь был усыпан голубовато-серыми ложногусеницами пилильщика. А ложногусеницы почти так же эффектны и пластичны, как настоящие. Они — моя слабость.
Только я приспособился фотографировать, как вдруг услышал, что кто-то негромко и жалобно скулит. Что же вы думаете? Собака, поднявшись первой, подождала, а когда я так и не появился, она вернулась и, не увидев меня на тропинке — ведь я в три погибели склонился над ложногусеницами, — решила, что я ее бросил. Как только она разглядела меня у куста на склоне, тотчас же успокоилась и опять бегала поблизости как ни в чем не бывало. Ну не трогательная ли собака!
Дружок — так окрестил я ее тотчас.
— Ну что же ты испугался, Дружок? Что же ты, дурачок, испугался!..
Приближалось время обеда.
Надо сказать, что это был один из последних моих приездов в лесхозовский сарайчик. А потому почти никакой еды там не оставалось, была только та, что я привез с собой из Москвы и теперь нес в сумке. И еды-то, честно говоря, было кот наплакал. Я ведь собирался непоздно возвратиться в Москву и там обедать. Так что не обеда время приближалось для меня, а легкой закуски. И вот, стоило зашелестеть бумагой, разворачивая хлеб и сосиски, как Дружок опрометью подбежал ко мне и от нетерпения слегка зарычал. Я бросил ему сосиску — она с быстротой звука исчезла, и, не в силах сдержать нетерпение, переминаясь с ноги на ногу и горящими глазами глядя на мои руки, он зарычал опять. Мне это не понравилось. Я даже подумал, что при всем благородстве, которое он уже показал, не мешая фотографировать, он все же не настолько благороден, чтобы не смотреть в глаза, вымаливая подачку. Вот где проявился неприятный инстинкт!
— Ты что?! — сказал я, раздосадованный. — Теперь уж и меня готов съесть?
Но и это мой Дружок понял. И взял себя в руки. Схватив полсосиски, которые я ему бросил после своих слов, он уже не вел себя так невоздержанно. Сделав явное усилие над собой, он слегка отбежал и постарался опять изобразить на своей морде выражение расположенности и привета. Хотя насколько он был голоден, можно было понять по тому, с какой молниеносной скоростью он проглотил и хлеб, который я ему бросил. И последнюю сосиску.
Мы немного походили по опушке, потом отдохнули, лежа на краю Русского поля в зарослях великолепных ромашек. И здесь Дружок вел себя с достоинством. Единственное, в чем он позволил себе собезьянничать с меня, — это тоже улечься и даже спать. Но это было, как я понял теперь, не обезьянничанье, а солидарность. Видимо, к тому же он действительно захотел поспать. Все-таки время от времени он поднимал голову и смотрел, не скрылся ли я от него опять…