За это время Джура стал разбираться в географии, понял, какую тяжелую борьбу ведет китайская Красная армия против генералов, оплачиваемых английским и американским золотом. Он теперь только ясно представил себе, какой огромной силой, зажигающей сердца всех свободолюбивых людей мира, является Советский Союз. Джуре порой было стыдно, что не он восхваляет свою родину, а ему говорит о ней человек, родившийся в другой стране.
– Давайте что-нибудь придумаем, чтобы спастись, – все чаще и чаще говорил Джура.
– Попробуем, – соглашался Чжао. – Но куда тебе, такому слабому, бежать? Сначала надо прийти в себя и быть здоровым. Мне бы только попасть на базар и увидеть своих…
– Или мне попасть на базар, – вмешивался Саид. – Я буду стараться выздороветь, – взволнованно сказал Джура. – Я съел бы кутаса, но буду есть даже эту болтушку. Я хочу на свободу… Мне скучно без родных гор…
Джура начал поправляться.
– Эх, съел бы архара! – говорил он, вылизывая чашку из-под аталы.
Чжао, державшийся все время в темном углу ямы и не разговаривавший со стражами, в тот же день предложил страже заработать. Он, Чжао, будет просить милостыню на базаре, а страж возьмет из неё все лучшее. Лишь бы оставил третью часть. – Я ведь знаю «оборванные строки», и мне хорошо подадут! – крикнул Чжао сторожу. – Вот слушай:
– Что ты говоришь? – спросил Джура.
Чжао повторил по-киргизски:
Джура вспомнил горы, бураны, отбившихся птиц, и ему стало жалко этого отставшего гуся.
– Ну и что ж, – спросил Джура, – гусь долетел? Никто не ответил.
– Хорошо. Если не будет старшего, завтра пойдем, – донесся сверху голос. – Но имей в виду: ты возьмешь себе только пятую часть!
– О Чжао, ты очень умный, ты, наверно, много знаешь! – восхищенно зашептал Саид.
– Нет, – ответил Чжао, – я не тот, за кого ты меня принимаешь. Я как-то работал посыльным. Память была очень хорошая: что скажут передать, то слово в слово запомню и передам. Теперь память стала не та. Так, немного помню…
– Чжао, я знаю, ты можешь нас вывести из темницы, – уверенно сказал Саид.
Чжао горестно покачал головой.
– Ты не друг, ты хуже врага! – закричал Саид. – Ты можешь, но не хочешь помочь. Джура, да проси же его, он может нас освободить! Чжао поднял руку:
Печально все! Удел печальный дан
Всем нам, кому не суждено жить доле.
И что останется? Лишь голубой туман,
Что от огня и пепла встанет в поле…
Это велел мне передать один японский офицер своей милой и затем сам себе разрезал живот и выпустил кишки. – Не верю! – сказал Саид. – Таких дураков нет. Из-за бабы? Он просто был сумасшедший… Ты очень грамотный, Чжао. Скажи, ты можешь рисовать деньги? Я знал одного ловкача. Вот богатый был! И жизнь была у него сладкая… Давай деньги делать, стражу подкупим. Ну? – Нет, – сказал Чжао, – ничего не выйдет.
– Ты уверен?
– Потерпи.
Прошло несколько дней. Пленники терпеливо ждали. Наконец, ровно через неделю, сторож спустил на дно ямы легкую деревянную лестницу.
– Влезай, знаток стихов, пойдем на базар милостыню просить, – раздался голос сверху.
Джура бросился было к лестнице, но Чжао крепко сжал пальцами ему руку выше локтя и прошептал:
– Подожди, не торопись! Если только я встречу своих друзей на базаре, может быть, уже сегодня мы будем на свободе. Чжао вылез из ямы, лестницу убрали. Саид шумно дышал, втягивая воздух через стиснутые зубы, и шептал: – А если обманет? Если сам убежит, а нас бросит? Надо было бы мне идти. Но я не знаю никаких стихов и никаких песенок. Мне бы коня! Только бы меня Кипчакбай и видел!…
День тянулся особенно долго… Наступил вечер. Чжао не возвращался.
– Где же он? – волновался Саид.
Джура метался по яме, не находя себе места.
Уже поздно вечером пленники услышали наверху возбужденные голоса. Отодвинулась решетка, и в яму спустился Чжао с завязанными руками. Он был весь в крови.
– Меня обманули, – сказал он. – Захотели установить, есть ли в этом кишлаке мои единомышленники. Один знакомый увидел меня и подал мне милостыню. Не успел я сказать и двух слов, как нас окружили ищейки Кипчакбая. Мой друг убежал. Теперь друзья знают, где я.
Помолчав, Чжао задумчиво произнес.
– Но нам не будет покоя. Приехал Кипчакбай…
Чжао был прав.
III
Голубое небо. Теплое, солнечное утро. Ветерок, напоенный ароматом цветущего миндаля. А в зиндане вечный могильный холод, сумрак и смрад.
Страж лежал на разостланном меховом чапане поблизости от зиндана, у глинобитной стены, и грелся под теплыми лучами весеннего солнца. Стук копыт заставил его поднять голову. Свои, а почему с ними такой скакун? Чтобы перевезти узника, не нужны богатое седло, дорогая попона и уздечка, украшенная серебром. Или в спешке не успели взять другого коня, а кого-то надо побыстрее привезти? Страж, истосковавшийся от безделья, поспешил к прибывшим.
Старший басмач шепнул ему несколько слов и, пока тот отпирал решетку, закрывавшую зиндан, и спускал лестницу, наклонился и крикнул:
– Эй, Джура! Окончились для тебя черные дни несправедливости. Отныне ты свободен, как орел. Вылезай поскорее! Джура даже не пошевелился. Не мог. Как лежал, привалившись к стене, так и остался лежать. Никогда ещё он так страстно не желал смерти басмачам Тагая, как сейчас. Он впервые почувствовал, как может в груди болеть сердце. Будто ему разрубили ребра и просунувшиеся в рану шершавые пальцы мнут сердце. Метко, шайтаны, умеют бить словами. Как раз сейчас он опять мечтал о свободе. Привычное занятие. А чем ещё может жить вольный горец в неволе? Без свободы жизнь не в жизнь. Счастлив может быть лишь свободный человек на свободной земле, земле своих предков. Он, Джура, должен жить, чтобы вырваться на свободу, а свобода ему нужна прежде всего затем, чтобы искупить свой позор перед Козубаем, перед отрядом. Вот об этом он и мечтал сейчас. А эти приехали за ним, чтобы везти на пытку, и выманивают, как сурка из норы. Если он им нужен, пусть идут сюда и попробуют взять. Дешево не дастся.