II
С каждым днем линия снегов, покрывавших горы, опускалась все ниже и ниже.
На всех окрестных джейлау уже не было видно ни одной юрты. Хозяева их перекочевали в кишлаки, чтобы перезимовать в своих кибитках, защищенных от зимних ветров толстыми глинобитными стенами.
Мало стало лошадей на пастбище. Курбаши Азим, злой костлявый старик, уехал с басмачами на запад, чтобы через Маркан-Су прорваться на Кизил-Арт, а оттуда – в богатую Ферганскую долину. Только на джейлау, где находилась белая юрта Тагая, никто не снимал своих юрт.
Так Тагаю приказал тот, кто снабжал его оружием, боеприпасами и деньгами, тот, кто написал секретное письмо Кзицкому: «Господин Кзицкий. 5. XI. Курбаши*** предупрежден И. 8123». После того вечера, когда Тагай открыл Зейнеб всю правду, она только и думала о побеге, не в силах простить себе, что не убежала сразу и поверила Тагаю и аксакалу.
Однажды утром, дождавшись, когда хозяйка куда-то вышла, Зейнеб схватила тыкву для воды и пошла к реке. Не успела она пройти и двадцати шагов, как мальчишки окружили её, преградив дорогу.
Тотчас же примчалась жена Кипчакбая и погнала её обратно в юрту.
– Разве я не сказала тебе, чтоб ты сидела и никуда не ходила? Не сегодня, так завтра приедет старая Курляуш, служанка твоего курбаши. Я передам тебя ей, и тогда делай, что хочешь. Зейнеб не слушала ее; поднявшись на носках, она смотрела на безносого басмача, ехавшего верхом между юртами, и вспоминала, не тот ли это басмач, что поймал её на Биллянд-Киике. Басмач увидел её и помахал нагайкой.
– Ты его знаешь? – недоуменно спросила жена Кипчакбая. Но Зейнеб не ответила. Она подбежала к басмачу и схватила его за стремя.
– Где Джура? – спросила она. – Вы убили его? – Эта винтовка, – хвастливо хлопнул басмач рукой по прикладу, – не дает промаха, когда она в моих руках. Что тебе глупый мальчишка, когда сам Тагай милостив к тебе! Он был милостив и ко мне, бросившему его на Памире. Но у Тагая широкое сердце. Он умеет прощать и дает приют всем. Воспользуйся же счастьем! – И он ударил коня нагайкой.
Конь рванулся, и Зейнеб, вовремя не выпустившая из рук стремя, упала на траву. Подбежавшая жена Кипчакбая подняла её и потащила в кибитку.
Зейнеб сидела в темном углу кибитки и не отрываясь смотрела на огонь костра. Да, теперь она верила, что Джура убит, иначе Тагай давно был бы трупом.
Вечером приехала Курляуш, старая сварливая женщина с лицом, изборожденным морщинами. Увидев Зейнеб, она удивилась. Ее уверяли, что Зейнеб злая и отчаянная, но она встретила скромную и робкую молодую девушку.
Курляуш вынула из костра горящее полено и подняла к лицу Зейнеб, чтобы лучше рассмотреть её. Огонь осветил большие черные глаза, сросшиеся брови и пухлые, детские губы. – Пери! – в восторге сказала Курляуш. – Я не видела таких красавиц, это пери! Недаром Тагай привез её из заоблачных гор. Жена Кипчакбая тотчас же побежала в соседнюю юрту рассказать, что старая и всезнающая гадальщица Курляуш назвала Зейнеб пери. На другое утро Курляуш велела Зейнеб надеть паранджу. Зейнеб, двигавшаяся как лунатик, беспрекословно повиновалась. Свет померк для Зейнеб. Все окрасилось в черный цвет. Она покорно села на лошадь и вслед за Курляуш, в сопровождении двух басмачей, поехала куда-то на юго-восток.
Несколько дней ехали они в глубь страны, и Курляуш, любопытная, как и все женщины, пыталась расспросить Зейнеб, кто она, откуда, но не смогла добиться ни слова. На последнем ночном привале Курляуш рассказывала Зейнеб о городе, о знакомых и, наконец, обозленная её молчанием, замахнулась на неё кулаком. – У-у, гордячка! – сказала она. – А браслеты-то у тебя дутые. Зейнеб сняла с левой руки браслет и подала ей. Старуха подбросила его на руке и удивленно воскликнула: – Золотой!
Осмотрев его со всех сторон, она хотела вернуть его Зейнеб, но та сказала:
– Возьми себе и будь со мной ласкова.
– Вот это так, это я люблю! – воскликнула Курляуш и хлопнула её костлявой рукой по плечу. – Дружи с Курляуш, и ты не пропадешь. Покупая дом, приобрети сначала соседа. Злые люди говорят, что я знаюсь с джиннами. Они врут, но кое-что и я могу. Хочешь, погадаю? Пока в котле варилась баранья кость для гаданья, Курляуш развлекала Зейнеб разговорами об обеих женах Тагая. – Первая жена у Тагая – немка из Афганистана, толстая и жирная. Только и любит, что свою моську. Даже спит с ней. А дышит так… Ха-ха-ха! – И Курляуш показала, как дышит страдающая одышкой жена Тагая. – Мими-ханум зовут эту рыжуху. Все время ест и спит, а когда не спит, ругается. Это она в доме некиргизские порядки завела. А ты киргизка?
– Да, – ответила Зейнеб. – Я из рода Хадырша. – О, это хорошо!… А потом курбаши привез вторую жену – узбечку. Дом дрожал от криков и драки. Но когда два года назад курбаши привез себе молоденькую китаяночку, две прежние сговорились, на третий день отравили её и подружились… Берегись! Мне будет жаль, если тебя отравят или выколют булавкой глаза. Тогда тебя никто не будет любить.
– Пусть, – ответила Зейнеб, – мне все равно. Курляуш всплеснула руками:
– Ты без головы! Что ты говоришь!
И всю долгую ночь, до утра, они проговорили. Зейнеб рассказывала о своей жизни, о любви к Джуре, а Курляуш вертела на руке золотой браслет и ахала. После рассказа Зейнеб старуха наклонилась к ней и прошептала на ухо:
– Ты ещё мало знаешь Тагая: он крадет даже цвет из глаз!
III
В один из вечеров, незадолго до приезда «молдо», как почтительно называли Тагая его жены, Зейнеб, безразличная ко всему окружающему, стояла у окошка и смотрела на тополя, на глинистые горы, над которыми в лучах заходящего солнца алели тучи. «Завтра будет мороз и ветер», – решила она и в ту же секунду вздрогнула от резкого крика: