– Кипяток, я требую кипяток! Сколько раз я должна просить? Курляуш схватила казан с кипятком, стоявший возле костра, и пошла в соседнюю комнату.
– Нет, не ты, пусть черномазая подаст кипяток и помоет собачку.
Зейнеб взяла воду из рук Курляуш. Курляуш вышла, прислушиваясь к доносившимся гневным голосам, упрекавшим «гордячку» в непочтительности и в том, что она «даром ест хлеб». Не прошло и трех минут, как послышался отчаянный вопль Зейнеб, и сквозь дверное отверстие, завешенное ковром, прорвались клубы пара.
– А-а-а-а! – кричала Зейнеб. – Ноги, мои ноги!… Курляуш вбежала в комнату, полную пара. На полу, обняв босые ноги руками, сидела бледная от боли Зейнеб.
– Сама обварила, сама виновата! – кричала Мими-ханум и, выхватив булавку, принялась колоть Зейнеб до крови, приговаривая: – Меня могла обварить! Служи лучше!
Другая, худенькая брюнетка с злыми глазами, кричала: – Перестань стонать, черномазая! Убирайся на кухню, неженка! Курляуш подхватила Зейнеб под мышки и уволокла в кухню. – Брось её, брось! – закричали обе жены, ворвавшись вслед за ней.
Но Курляуш схватила кочергу, и обе женщины убежали. На крик и шум вошел Тагай. Прогнав обеих жен, он сел возле стонавшей Зейнеб и сказал:
– Вот видишь, как плохо быть прислугой! Будь моей женой – и эти две сварливые бабы будут целовать твои ноги. Ну? Зейнеб отрицательно покачала головой и замахнулась на Тагая. Курляуш ахнула и упала ничком на пол.
Тагай неожиданно засмеялся и сказал:
– Побудешь в услужении – узнаешь вкус слез и покоришься. Отныне ты будешь делать самую тяжелую, самую черную работу, а когда надоест, скажешь мне.
Когда Тагай ушел, Курляуш промыла ноги Зейнеб крепким раствором чая и смазала маслом.
– Терпи, – сказала она, – ещё не то будет. И чего ты упорствуешь?
Зейнеб легла ничком. Курляуш бросила ей одеяло, но Мими-ханум, наблюдавшая в щелку за происходившим, закричала: – Принеси это одеяло мне! С неё довольно и рваного халата, которым мы укрываем белого осла.
Ночью Курляуш закутала её своим халатом. Зейнеб не спала и сдерживала стоны, кусая губы. Ноги горели. Зейнеб думала о Джуре. «Если он жив и это рассказать ему, – думала Зейнеб, – о, он зарежет Тагая! А с этими дурами я справлюсь сама». Зейнеб мысленно представляла себе, как будут просить у неё пощады жены Тагая, и это несколько облегчало её муки. Потом, она думала о побеге. Заснуть ей так и не удалось. Утром к ней подошла Мими-ханум, бесцеремонно стащила с руки Зейнеб большой золотой браслет с желтым камнем и надела себе на руку.
IV
Наступила весна.
Ноги Зейнеб зажили. Но печаль её не проходила. Зейнеб примирилась с мыслью, что Джура погиб, и улыбка совсем исчезла с её уст. Тагая она больше не видела. Курляуш сообщила ей, что Тагай уехал куда-то далеко. Жены Тагая издевались над Зейнеб и приказывали ей делать самую черную работу. Она двигалась как во сне и беспрекословно выполняла любые приказания. – Эй, черномазая! Иди помой мою собачку! – кричала Мими-ханум.
– Что ты ходишь как сонная? – говорила ей другая и колола её булавкой.
На теле Зейнеб выступала кровь, но девушка молчала. – Она ходит в рваном платье, на ногах у неё струпья. Никакой мужчина не полюбит такую женщину, – говорили между собой жены Тагая.
– Она немного сумасшедшая, – сказала о ней Курляуш. Нельзя было узнать жизнерадостную и порывистую Зейнеб в этой женщине с мертвенным взглядом.
– Ты завороженная, – говорила ей Курляуш. – Они изведут тебя, горемычная!
Но Зейнеб молчала. Ей все было безразлично. Еще зимой она начала кашлять, теперь же, весной, она часто не могла заснуть по ночам от приступов удушья.
– Перестань, ты мешаешь нам спать! – кричали жены. – Иди во двор!
Ночи стояли морозные, но Зейнеб уходила во двор. Однажды, когда она, прислонившись плечом к дереву, кашляла особенно сильно, к ней подошел ночной сторож.
– Я знаю, – сказал он, – ты умрешь. Однажды мой сын привел с высоких гор яка. Як начал кашлять и подох. Мы его разрезали. У него было легких больше, чем надо для долин, и лишние легкие сгнили. Вот и у тебя лишние легкие гниют. Смотри, ты выплюнула кровь. – И старик ткнул палкой в пятно, темневшее при свете луны. – Я не могу спать! – жаловалась Мими-ханум. – Пусть черномазая спит в сарае и делает грязную работу. Она так ослабела, что роняет из рук чашки и тарелки.
Зейнеб больше не прислуживала Мими-ханум. Она плела арканы и вспоминала, как Джура ловко закидывал аркан. Она меньше кашляла, багровые пятна с её щек исчезли. Думать о прошлом было её единственным утешением. Она выделывала жеребячьи шкуры, вымачивала их в квашеном молоке, смазывала бараньим салом, коптила и выминала руками. Она живо представляла себе, как бы выглядел Джура, если бы надел костюм из крашеных шкур, сделанный её руками. По вечерам Курляуш рассказывала ей различные забавные истории.
Однажды к женам Тагая пришли две гостьи. За одной из них бежала небольшая собака, похожая на снежный ком. А другая гостья несла на руках маленькую, все время дрожавшую собачонку с большими слезящимися глазами.
– А-а!… – радостно закричали в один голос жены Тагая, лежа на подушках возле водоема. – Стол! Эй, там, принесите стол – мы будем обедать.
Зейнеб принесла стол и тарелки.
Толстая коричневая моська Мими-ханум обнюхала шпица и подошла было к дрожащей собачонке, но та подняла такой лай, что гостья снова взяла собачонку на руки.
– Еще тарелку, для шпица!
В отдалении послышался шум. Вскоре донеслись гневные крики, улюлюканье, свист. Все насторожились. Раздался выстрел, и спустя несколько мгновений на дорожку выбежал большой черный пес с белой меткой на груди. Он тяжело дышал: с большого красного языка капала слюна.
– Бешеный! – испуганно вскрикнула Мими-ханум и бросилась к дому.
За ней побежали гостьи. По дороге Мими-ханум упала. Курляуш втащила хозяйку в комнату.
Крошечная собачка осталась на столе, а шпиц, побежавший было за женщинами, заворчал и медленно возвратился к тарелке. Зейнеб, все время пристально смотревшая на черного пса, вдруг закричала:
– Тэке!
Пес вздрогнул, поднял уши и беззвучно оскалился. – Тэке! Тэке! – звала Зейнеб.
«Ну конечно, Тэке! – думала она. – Разве может быть у другой собаки такая белая метка на груди?»