III
Джура восторженно посмотрел на Чжао и Саида. Джура не замечал, что они были худы – кожа да кости, но он видел, как радостно сияли их глаза.
И, припоминая слова древней клятвы, слышанной от Кучака, он торжественно произнес:
– На жизнь и на смерть клянусь всегда быть тебе досом, Чжао! Клянусь делить последний кусок мяса и отдавать последний глоток воды. Мое жилище – твое жилище. Мое оружие – твое оружие. Бери все мое, что тебе понравится, – этим ты обрадуешь меня. Ты мой друг. Мы теперь – как два крыла одной птицы, как два побега на одной ветке.
Джура и Чжао обнажили грудь, обнялись и этим закрепили дружбу. Чжао ответил:
– Клянусь быть тебе другом! Твой враг – мой враг. Твоя радость – моя радость. Наш путь пусть будет один. Пусть на нашем пути бедняки станут богачами и высохнут слезы обездоленных. Ты мой друг.
Чжао отвернулся и, вытирая пальцами глаза, пробормотал: – Здесь много пыли…
Саид, глядя на товарищей, тоже обнажил грудь и, по очереди обнявшись с Джурой и с Чжао, поклялся быть им другом. – Теперь, – сказал Саид, – наши друзья – ружья и товарищи – лошади. Вот серебро. Я на него куплю лошадей, и мы ускачем от погони. Вы слышите голоса?
Он быстро подбежал к стене и выглянул в щелку, а потом обернулся, прижал палец к губам и провел им по горлу. День, проведенный в склепе, тянулся бесконечно долго. Джура томился и не находил себе места.
– Пойду в город, поймаю Тагая. И Кипчакбай от меня получит! – после долгого молчания сказал Джура.
Чжао, услышав его слова, возразил:
– Не надо так сразу. Ты помнишь, я тебе рассказывал о военной хитрости Тамерлана?
– Помню, – нехотя сказал Джура. – Но ведь тебе хитрость не помогла: ты сам попал в яму.
– Слушай меня, пока отошел Саид, – торопливо зашептал Чжао. – Наш народ ненавидит поработителей и хочет счастливой жизни. Мы боремся за эту счастливую жизнь. И я – в рядах борцов за свободу. Народ ненавидит англичан и других пришельцев, поддерживающих баев. Мы верим, что настанет и для нас день свободы. Но многое ещё может случиться, пока настанет этот день, и много горячей крови должна впитать земля, прежде чем жизнь сделается легкой. Чжао подсел к Биллялу, и они долго шептались. Джура волновался, думал о Зейнеб, о свободе. Он решил во что бы то ни стало освободить Зейнеб от Тагая.
Только ночью через дыру в стене беглецы вылезли из склепа. Биллял вывел их между могилами к реке. Они вошли в заросли держидерева.
– Я в этих тугаях каждую тропинку знаю, – шептал Саид, – со мной не пропадете.
Там, где заросли отступали от берега, образуя полянку, путники остановились.
– Теперь вы почти на свободе! – весело сказал Биллял. – Почему – почти? – запротестовал Саид. – Я же сказал, что знаю эти тугаи. Здесь поблизости живет мой друг. Через него купим и лошадей и одежду.
– Ничего не надо покупать, – сказал Биллял. – Все приготовлено. Пусть все думают, что вы погибли в яме. – Мне некогда ждать! – сквозь зубы проговорил Саид. – Мне нужно идти к своим!… Прощайте! Увидимся!
– Вот что, Саид, – сказал Биллял, подумав несколько мгновений. – Задерживать тебя не буду, но только уговор: попадешься – не говори ни слова, как и что.
– Ну вот, стану я болтать! – возмущенно сказал Саид. – А вы, – сказал Биллял, обращаясь к Джуре и Чжао, – ждите меня здесь.
Биллял быстро исчез в темноте.
Саид помедлил и, пожав руки друзьям, ушел в противоположном направлении. Джура с наслаждением лег на спину, закинув руки за голову. Чжао заснул, положив голову ему на грудь. Спал он неспокойно, и малейший шум заставлял его просыпаться и вглядываться в темноту.
Уже небо заалело на востоке и утренний мороз сковал берег реки, а Билляла все ещё не было.
Вдруг Тэке насторожился и зарычал. Послышался плеск воды. Показался Биллял верхом на коне. Двух лошадей он вел в поводу. Биллял соскочил с лошади и подошел к друзьям.
– Запоздал, – сказал он. – Кто-то бродил в тугаях. Тому, кто ждал нас, пришлось уехать, чтобы не вызвать подозрения. Придется опять ждать наступления темноты: в кишлаке все думают, что вас загрызли собаки. Вот вам одежда и запас еды на неделю. Сбросьте свои лохмотья. Вам предстоит далекий путь.
Джура быстро снял изорванный халат и побежал к реке. Он несколько раз окунулся в ледяную воду, смывая пыль и грязь. От его красного тела шел пар. Джура быстро натянул чистое платье. Новые ичиги оказались ему великоваты.
Джура вынул из старого ичига клочок материи. – Вот крепкая! – сказал он. – Столько времени прошло, а до сих пор как новая… Это я из сумки Артабека взял. Джура развернул клочок и хотел его разорвать. – А ну-ка, дай сюда! – крикнул Чжао. – Не рви! Джура вдруг обратил внимание на то, что на материи были начертаны какие-то знаки.
– Да это же и есть фирман Ага-хана! – закричал Чжао, разглядывая кусок, который ему дал Джура. – Неужели ты не знал этого! Это же и есть фирман!
– Откуда же мне знать об этом? Все говорят: «фирман, фирман», а что такое фирман, я не знал, и стыдно было спросить. Все говорили: «Не видел ли ты такой большой бумаги?» А ведь это не бумага, а материя.
Биллял заглянул через плечо Чжао. Они вместе читали фирман, обмениваясь замечаниями. Из их разговора Джура понял, что в этом фирмане есть что-то очень важное.
– Джура, – сказал Чжао, – этот фирман приказывает исмаилитским пирам быть готовыми к военным действиям в тысяча девятьсот тридцать первом году. Ты знаешь – теперь тысяча девятьсот тридцать первый год. В этом фирмане очень важные сведения. Поэтому, видно, им и интересовались Максимов, Козубай и Кзицкий. В нем приказ, который нам непонятен. Ты должен отвезти фирман к своим.
– А Зейнеб? Неужели я её брошу? – спросил Джура. – Я должен убить Тагая, без его головы я не могу показаться Козубаю. – Ты повезешь фирман. Здесь дело касается всего народа, – сказал Чжао. – Разве ты не говорил, что ты из рода большевиков? – Да, ты прав, – согласился Джура. – Но, может быть, мы сначала освободим Зейнеб и поедем вместе?
– С тобой поедет Чжао, – тоном, не допускающим возражений, сказал Биллял. – Я тоже отказываюсь от многого ради борьбы. Здесь много нас, друзей свободы. Мы делаем так, что народ не идет больше в басмачи. Нас ненавидят имам Балбак и Тагай. Белогвардейские офицеры Тагая боятся попасть к нам в руки. Если ты доставишь фирман, это будет великий подвиг.