– Ты, Джура, много передумал, это отражается в твоих глазах, – сказал Кучак.
– Я много страдал, – ответил Джура.
– Это правда: одиночество, да ещё в чужой стране, и голод хуже всего, – подтвердил Кучак.
– Не голод, а заблуждения сильнее всего мучат человека, – возразил Джура. – Один верный спутник дороже тысячи неверных. В самые тяжелые дни дружба Чжао меня поддерживала, – тихо сказал Джура. – А где мать моя? – спросил Джура, оглядывая толпу. – Айше убита в бою, – тихо ответила Зейнеб.
Толпа молча расступилась, открывая Джуре путь к могиле, приютившейся на склоне горы.
– О храбрая, умершая, как мужчина, с винтовкой в руках!… – начал Кучак и запнулся, сожалея о том, что у него нет в руках дутара. – Она храбро сражалась за счастье встретиться с тобой, Джура, но басмаческая пуля сразила её. Зато ты жив, Джура. Ты знаменитый, ты великий, ты…
– Я не люблю бабьей болтовни! – строго оборвал его Джура. – Не говори так! – горестно воскликнул Кучак. – Раньше я вплетал в скорбный ветер звуки моих песен, и эхо умирало в горах, а сейчас сам Козубай… – И Кучак замолчал, выискивая что-то в складках пояса. – Вот, – сказал он и протянул Джуре небольшую вещицу.
– Что это?
Кучак приосанился:
– Сам Козубай подарил мне эту ручку с золотым пером. Эта ручка на всю жизнь. За Казиски. А ты говоришь «бабья болтовня»! И кому же? Манасчи Кучаку! Пойдем, пойдем со мной, я докажу тебе, что значит «бабья болтовня»! – Кучак схватил Джуру за рукав и потащил наверх.
Джура шел, окруженный толпой.
Отовсюду неслись приветствия:
– Здравствуй, Джура!
– Долго живи, Джура!
– Как доехал, Джура?
– Здравствуй, Джура! – сказал Муса, на ходу пожимая ему руку. – Я здесь со своим отрядом горы прочесываю, последних басмачей ищу. И Юрий здесь, в горах, камни добывает. За ним я уже послал! Абдулло-Джон, «краснопалочник», ушел с отрядом домой. В горной долине, возле ручья, виднелись кибитки. На склонах гор паслись овцы, козы, яки.
Лошади у коновязей, встревоженные необычным оживлением, ржали.
– Почему здесь теперь так много людей? – спросил Джура удивленно.
– Мы соединились с другим кишлаком, – задыхаясь от счастья, сказала Зейнеб. – Он оказался по ту сторону горы. У нас будет колхоз. Советская власть построила нам новые дома. – Пробный посев ячменя, – сказал Кучак, заметив, что Джура старается отгадать, что желтеет вдали.
– Наши коровы! – подсказал другой, заметив взгляд Джуры, брошенный на животных.
– Потом, потом! – закричал Муса и повел Джуру в дом. Большая комната наполнилась людьми. Кучак усадил Джуру на ковер, подложил подушки, сел рядом и взял в руки дутар. – Что ты делаешь! Накорми, а потом пой! – рассердился Чжао. – Правильно! – поддержал его Муса.
– Эй, Биби, Биби! – позвал Кучак. – Свари плов для гостя. – Как, – удивился Джура, – ты позволяешь женщине варить плов? Ты?
– У меня теперь более важные дела, – гордо сказал Кучак и не спеша развернул перед Джурой газету. Со страницы газеты на Джуру смотрело строгое и самодовольное лицо Кучака. – Это я, – сказал Кучак, – я, манасчи Кучак. А здесь, ниже, написано о том, как я помог поймать Кзицкого…
Кучак приготовился рассказывать. Тогда Биби, не выдержав трескотни Кучака, сказала ему по-русски:
– Пой, ласточка, пой!
Все засмеялись. Кучак рассердился, потому что эти слова он сам сюда привез, а теперь все его дразнят.
– Пей! Ты батыр! – сказал Муса, подавая Джуре большую деревянную чашку с кумысом.
– Пей, батыр, кизил-аскер! – закричали все присутствующие. Джура взял от Мусы пиалу и обвел всех глазами. – За хорошую жизнь пью, за вас пью, киргизы, за то, чтобы вы все стали достойными членами великого рода большевиков, – сказал Джура и выпил пиалу до дна.
Кучак ударил по струнам.
Зейнеб сидела на ковре с отсутствующим взглядом и словно прислушивалась к чему-то, что звучало издалека. Стоило Джуре повернуть к ней голову, она обращала к нему глаза, светившиеся таким счастьем, какого он до сих пор не встречал в глазах у других людей.
Люди безмолвствовали, и только клекот горных орлов да шум далекого водопада врывались в песню.
А Кучак пел:
