Эту борьбу стараются использовать богачи других стран в своих интересах, чтобы захватить этот край. Но трудящийся народ этого не допустит. Да! Видят баи, что дело их плохо, и стараются убежать со всем богатством, которое они награбили у народа, в другую страну, за границу. Граница – это та черта, которая отделяет страны, понимаешь? Иногда это река, иногда вершина горы, обрыв, гряда холмов. Вдоль границы кое-где стоят столбы, называются они пограничными знаками.
Граница длинна. Кругом горы. Много секретных переходов. Поэтому весь этот район – и Алайская долина, и Маркан-Су, и дальше – объявлен особо запретным пограничным районом. Чтобы ехать сюда, надо получить особое разрешение – пропуск, и не всякого пропустят. Теперь ты увидишь и Маркан-Су, где на старинных дорогах белеют кости и где очень хорошая охота на архаров, и Алайскую долину. Только когда куда-нибудь поедешь, я тебе такую бумажку дам. А то встретишь пограничников – подумают, что ты посланец врагов, и заберут. Да…
Козубай рассказывал Джуре о городах, о домах на колесах – поезде, который возит людей, о пароходах – больших кибитках, которые плавают по воде, и о многом другом.
Беседа длилась долго. Джура был взволнован. Он многого не понимал, но старое представление о мире рушилось.
III
Ночью Козубай проснулся от криков. Он выбежал во двор с револьвером в руках:
– Что за тревога?
Он окликнул сторожевого, но на башне никого не было. Сторожевой Шараф, связанный по рукам и ногам, катался по плоской земляной крыше. Козубай подошел к нему.
– Джура пришел и кричал, чтобы я отдал ему винтовку… Я не давал, боролся… Он сильный, как медведь. Винтовку взял и руку мне сломал, а сам убежал, – со стоном говорил Шараф. Козубай развязал его и выстрелил вверх.
Отряд собрался по сигналу тревоги. Защелкали затворы. Вскоре несколько человек поскакали ловить Джуру. – Напрасно мы лечили Джуру, – сказал Козубай сердито. – Он ночью обезоружил Шарафа, сломал ему руку и сбежал. – Да ведь он спит у себя в кибитке, – сказал лекарь, осматривая руку Шарафа, – а рука у Шарафа цела. Козубай быстро пошел к Джуре. Он распахнул дверь и удивленно остановился на пороге: Джура спокойно спал, положив голову на винтовку. Козубай разбудил его и потребовал объяснения. – Ты сам мне сказал, – волнуясь, говорил Джура, – что винтовка Чиря теперь моя… Я ночью очень соскучился по ней и пошел к тебе, чтобы взять. Сторожевой кричит: «Кто ходит?» Я влез к нему, смотрю: у него в руках моя винтовка. «Отдай», – говорю, а он не отдает. Ну, я её и взял…
– А зачем ты его связал, да ещё и руку вывихнул? – Я только взял его за руку…
– Слушай, Джура, – спокойно сказал Козубай, – у нас все общее, и ты теперь тоже хозяин наших лошадей, овец, патронов. Но оружия у нас не хватает, и сторожевому выдается дежурная винтовка. Когда придет твоя очередь, ты тоже её получишь. – И, не сдержавшись, Козубай сердито закричал: – Ты должен был меня спросить, а не самовольничать! За самовольство у нас наказывают. Такой у нас закон. Да! Увидишь непорядок – тащи виновных ко мне. Понял? Эх, ты!
– Понял, – ответил Джура.
– Винтовки своей никому не отдавай. Патроны береги: помни, что их мало. Каждый патрон – один басмач.
Все это было сказано так строго, что Джура невольно встал с кошмы.
– На первый раз я тебя прощаю. – И Козубай, положив руку на плечо Джуры, взглянул ему в глаза. – Дикий ты… Вернувшись в свою кибитку, Козубай вызвал Ахмеда и сказал: – Что бы ни случилось, молодого охотника Джуру без моего приказа не трогать.
Прошло ещё несколько дней. Джура не расставался с винтовкой и даже за обедом держал её на коленях. Целый день он её чистил, разбирал и собирал, целился в камни, птиц, горы, но не стрелял. Воспитанный в горах, где дорого ценится каждый заряд, он и мысли не допускал, что можно стрелять так, просто в камень. Держался он все ещё замкнуто и джигитов избегал. Шараф, оправдывая свой страх перед Джурой, чтобы избавиться от насмешек джигитов, рассказывал, что Джура немного сумасшедший, что он злой и может так, ни за что убить. Старые джигиты смеялись над Шарафом, и вновь принятые в отряд поглядывали на Джуру недружелюбно и подозрительно, а Джура думал, что добротрядцы до сих пор его сторонятся, потому что считают его недостойным себя. Это оскорбляло Джуру. Он искал подходящего случая показать себя и заслужить одобрение.
Однажды Джура притащил во двор крепости за шиворот двух молодых добротрядцев.
– В чем дело? – сердито спросил Козубай, когда Джура швырнул обоих джигитов на землю, к его ногам.
Джура снял винтовку, болтавшуюся на ремне у него на шее, и ткнул дулом в сидевшего джигита:
– Эти синие ослы стреляли в камень. Они хуже басмачей. Ты сам говорил: «Патроны беречь надо. Один патрон – один басмач». Еще ты говорил: «Не трогай виновных, а приводи ко мне». Вот я и привел. Джура стоял, гордо подняв голову.
Козубай пытливо посмотрел на него и спросил: – Скажи, Джура, когда ты был мальчиком, ты учился убивать камнями птиц?
– Учился и убивал.
– А они, – и Козубай показал на джигитов, – они не охотники, а пастухи: они никогда не стреляли из карамультука. Понимаешь? Джура понял, что он опять сделал промах, и рассердился. – Я на охоте одной пулей двух козлов убивал, – заволновался он, – а они в одну минуту пять патронов испортили! – Пусть он сам попадет в камень на шестьсот шагов! Пусть попадет! – кричали обиженные джигиты.
– Попадешь в тот камень? – И Козубай показал на камень, белевший на горе.
Джигиты недружелюбно смотрели на Джуру. Он взял винтовку, быстро прицелился и выстрелил. От камня пошел дымок: это полетели осколки.
– Хорошо, – сказал Козубай и показал на орла, парящего высоко в небе.
Джура снова прицелился и выстрелил. Орел покачнулся и начал падать, взмахивая одним крылом: второе было у него перебито. Джура с презрением посмотрел на джигитов. Он увидел в их глазах изумление.
– Продолжайте стрелять, – сказал Козубай и увел с собой Джуру. – Дикий ты. Как тебя только в отряд брать, не знаю. Подумаю.