Джура, постояв некоторое время, медленно пошел к двери. Кзицкий вернул его обратно. Он заставил Джуру ещё раз рассказать, какие горы и реки он переходил. Ответы Джуры нанес на карту. Окончив записи, он устало зевнул и испытующе посмотрел на Джуру.
Джура почувствовал смутное беспокойство.
Кзицкий поспешил к Максимову, но тот был занят: прибыл Козубай, и они совещались.
Многое говорили о поляке Кзицком: говорили, что он бывший курбаши белых урусов Анненковых, говорили, что он знает разные языки, но никто ничего точно о Кзицком сказать не мог. Достоверно было известно только то, что он хорошо знает Памир и не раз помогал захватывать банды басмачей.
Кзицкий вернулся к себе, долго сидел, обхватив руками голову. Заметив на столе кусок киргизской лепешки, бросил её на пол, пробормотав: «Осточертело!» Потом открыл сундук, на котором сидел. Пахнуло затхлостью и плесенью.
Порывшись в сундуке, он вытащил со дна бутылку коньяку и дырявый мешочек со старыми ржаными сухарями. Из мешочка выскочил таракан и побежал по столу.
– Ага, ага! – радостно закричал Кзицкий, как будто увидел старого знакомого.
Он поймал таракана и привязал его ниткой за заднюю ножку. Налив коньяку, он отпустил нитку. Таракан побежал по столу. Когда он достиг противоположного края, Кзицкий притянул его за нитку обратно и, сказав: «С приездом вас!» – выпил коньяк, плюнул, передернулся и принялся грызть сухарь.
– Эй, таракан, таракан! – бормотал Кзицкий. – Но ничего: спокойствие, прежде всего спокойствие.
Долго бормотал Кзицкий и наконец, уронив голову на стол, заснул.
Проснулся Кзицкий утром. Пожевал сухого чаю, чтобы отбить запах спиртного. Заметив на столе таракана на нитке, брезгливо передернул плечами и щелчком сбил его на пол.
– Мерзость! Вот до чего дошел! – проворчал он. В это время Ахмед подробно расспрашивал Джуру обо всем происшедшем. Тот нехотя рассказывал: сознаваться в своих ошибках он не умел. Говорил больше Ахмед, а Джура слушал, натирая рукавом халата дуло винтовки, лежавшей у него на коленях. Ахмед почувствовал, что разговор по душам не получается. Очевидно, молодой охотник дичился Ахмеда из-за случая с гвоздем. Он намекнул Джуре, что проделка с гвоздем – дело рук Шарафа. Джура сразу повеселел и быстро ушел от Ахмеда, не сказав ни слова. Он выбежал во двор и влез на крышу, где стоял на часах Шараф. Тот испугался, поняв, что настал час расплаты, и выстрелил в воздух. Выбежали джигиты, схватили Джуру и заперли в кибитке. Таг, обидевшись за Джуру, бросал камнями в Шарафа, и его тоже заперли вместе с Джурой.
Козубай освободил Джуру и увел его к себе в кибитку. Там сидели Максимов, Ивашко и ещё трое военных.
Перед Джурой поставили плов, и, когда он поел, Козубай попросил его все рассказать о Юсуфе и Артабеке. – Это очень важно, и ты очень поможешь советским людям, если расскажешь слово в слово, как все произошло.
Джура подробно рассказал о встрече с Артабеком. Только теперь ему показалось странным, что Артабек знал его по имени и во всем ему поддакивал.
– Артабек исмаилит, – сказал Максимов. – Он решил принять тебя, Джура, в ряды этого тайного ордена. У исмаилитов разработана целая система вербовки. Сначала они узнают, что думает нужный им человек, – это первая ступень. Они начинают охотиться за ним: это Тасис – вторая ступень посвящения… У тебя, Козубай, кто-то есть в крепости, кто хорошо их осведомил о Джуре.
– Я думаю, тот самый, – сказал Козубай многозначительно. Максимов понимающе кивнул головой и обратился к Джуре с вопросом:
– Сначала тебе понравился Артабек?
– Понравился, – просто сказал Джура.
– Продолжай.
Джура рассказал, что Артабек его спрашивал, сунит он или шиит, и много говорил о рае и аде.
– Ташлик, – сказал Максимов.
– Это третья ступень, – пояснил Козубай. – Он хотел вызвать у тебя сомнение в твоей вере. Если бы ты был настоящий мусульманин, он читал бы тебе отрывки из корана, чтобы вызвать удивление некоторыми странностями, которые есть в нем, и этим сманить к своему учению, указал бы на разногласия в толкованиях корана – хаджах и раваятах. Но ведь ты и так не веришь ни в пророка Мухаммеда, ни в Алия, ни в аллаха?
– Не верю… Он ещё говорил, что нужно иметь пира. – А требовал он, чтобы ты не разглашал никому сказанного им? – Требовал.
– Ну, это четвертая ступень – Робт-узы. А говорил он тебе, что разделяет твои мысли о том, что в небе нет бога? – Говорил.
– Это пятая ступень – Тадлис, обман, – сказал Козубай. – А говорил он тебе, что исмаилит помогает исмаилиту во всех случаях жизни, все остальные люди – грязь и в отношении их ты можешь поступать так, как тебе хочется?
– Не все это, но говорил, – подтвердил Джура. – А тайные формулы объяснял? – Козубай испытующе смотрел юноше в глаза.
– А что такое формулы? – спросил Джура.
– Говорил он тебе: «Люби свою религию, но не осуждай другие»? – Говорил вначале, но ничего не объяснял.
– Вот они и считали, что ты поднялся до шестой ступени утверждения, – сказал Максимов. – А кого ты захотел иметь пиром? – Козубая, – сказал Джура.
Все весело засмеялись.
– Так, значит, ты пир, Козубай, – шутливо сказал Максимов, – а мне и не признаешься. – Он сразу стал серьезным. – Некоторые исмаилиты очень опасные люди, с их тайными убийствами, слепым повиновением мюридов и пиров Ага-хану. Приказ-фирман Ага-хана посланцы возят от пира к пиру, и они исполняют все, что в нем сказано, в интересах английской разведки.
– Я сказал уже Кзицкому, что не видел фирмана. – Кзицкий тебя спрашивал об этом? – удивился Максимов. – Несколько раз.
– Значит, ты никакой большой бумаги среди прочих бумаг Артабека не находил? – спросил Максимов, пристально глядя в глаза Джуре.
– Нет.
– А труп Артабека ты обыскивал?
– Пограничники смотрели.
– Ты, Джура, в жизни, – сказал Максимов, – ещё совсем ребенок. Люди не всегда такие, какими они кажутся. Одни за улыбкой прячут свои черные намерения, а у других за сердитым видом кроется простая и благородная душа. Постепенно ты разберешься во всем. Один будет тебя ругать потому, что любит тебя и хочет исправить твои ошибки. Другой будет хвалить тебя, улыбаться тебе, как исмаилит Артабек. А цель у него – переманить тебя на свою сторону, увеличив число слуг Ага-хана. Хорошо, что в деле с Артабеком ты вовремя спохватился. Джигиты не знают всего и даже считают тебя героем.