Кавур, пытавшийся сохранить хладнокровие, в свою очередь не выдерживает и вмешивается, чтобы оправдаться: «Между генералом и мной стоит факт, который нас разделяет. Я считал, что следую своему долгу, когда советовал королю уступить Ниццу Франции…»
Этому политическому противостоянию двух людей, символизирующих две стороны Рисорджименто, сопутствует второстепенное противостояние.
Например, то, которое противопоставило в прессе генерала Чалдини Гарибальди. «Вы не тот человек, которому я верил, которого любил», — пишет Чалдини.
Полемика с Кавуром и еще в большей степени письмо Чалдини говорят о повороте в отношениях с правительством Италии. Гарибальди осмеливаются открыто говорить, что о нем думают.
Противопоставление двух разных форм борьбы, скрытое, начиная с 1855 года стало явным.
Даже если король обязал Гарибальди и Чалдини помириться, избежав, таким образом, дуэли между двумя генералами, даже если полемика угасла, даже если Гарибальди возвращается на Капрера после этого взрыва, ясно, что ссора требует своего завершения. Что столкновение, которого удалось избежать на берегах Вольтурно, в Неаполе в 1860 году, должно состояться.
Гарибальди уже лишен «неприкосновенности».
Но воплощенный в лице самого Гарибальди решается другой вопрос: соотношение сил между монархией и вождем похода «Тысячи».
На самом деле оно было в пользу Кавура и Виктора Эммануила. В 1860 году Гарибальди вернулся на Капрера один, а король остался в Неаполе. Однако создается впечатление, что общественное мнение в Италии и за границей не поняло истинного смысла встречи в Теано. В ней увидели только согласие обоих участников, равноценное распределение задач между монархией и Гарибальди.
Таким образом, соотношение сил, в действительности ясное, было замаскировано. Даже Гарибальди оказался во власти иллюзий, считая, что сможет, как прежде, повторить поход «Тысячи».
Но исторический процесс таков, что для всех должны существовать победитель и побежденный. Каждый должен знать, в чьих руках власть, способная заставить подчиниться соперника, ставшего союзником.
В начале 1861 года это событие еще не произошло — вердикт еще не был вынесен. Казалось, что Гарибальди пользуется прежней популярностью и в состоянии повторить с Римом и Венецией то, что ему удалось в Неаполе. Считают, что он в Италии. И он сам в это верит.
Понадобится всего несколько месяцев, чтобы дать мечтателям жестокий урок.
Итак, Гарибальди вернулся на Капрера. Возобновил свои занятия сельским хозяйством. Снова принимает у себя патриотов. Столкновение в парламенте окружило его ореолом еще большей власти и поклонения. Во время дебатов он потребовал всеобщего вооружения и создания народного ополчения. Все казалось возможно. Война с Францией? А почему бы нет? Война с Австрией? Кого она может испугать? Достаточно было бы поднять на борьбу угнетаемые ею народы. И вокруг Гарибальди говорят уже о походе в Далмацию, Хорватию, Венгрию или Польшу. Модель похода «Тысячи» применима к любой ситуации. Можно было бы высадиться в Албании и оттуда пойти на Варшаву!
Все эти планы чаще всего не более чем застольные беседы. Но они показывают, до какой степени «чудесный» успех освобождения Южной Италии заставил многих почитателей Гарибальди утратить чувство реальности. Достаточно только захотеть, чтобы смочь.
Когда 6 июня 1861 года в возрасте пятидесяти одного года изнуренный жизнью, полной борьбы, умер Кавур, у Гарибальди остались противники, не обладавшие ни опытом, ни искусством пьемонтского государственного деятеля.
В некоторых кругах пытались использовать кончину Кавура в борьбе против Гарибальди. Его обвинили в том, что он стал виновником этой смерти. Один из свидетелей (граф д’Идевилль) пишет:
«Заседание 18 апреля, на котором Гарибальди так гнусно на него напал, стало для Кавура роковым.
Вынужденный сдержаться и промолчать, испытать на себе неблагодарность и ненависть противной стороны, он вернулся к себе разбитым и полным горечи. «Если бы волнение могло убить человека, — сказал он на следующий день одному из своих друзей, графу Ольдофреди, — я бы умер, возвращаясь после этого заседания».
Но попытка провалилась, несмотря на то, что Гарибальди не произнес ни одного слова — похвалы или сожаления — в связи со смертью своего противника.
Кавур всегда умел льстить Гарибальди и использовать его и представляемые им силы, избегая резких столкновений. В палате он сумел сдержаться, а незадолго перед смертью в присутствии нескольких свидетелей он еще раз похвалил Гарибальди: «Это благородный человек. Я не желаю ему никакого зла. Он хочет освободить Рим и Венецию? Я тоже. И как можно скорее. Что касается Истрии или Тироля, это другое дело. Это останется для следующего поколения. Мы достаточно потрудились. Мы создали Италию».
Когда не стало Кавура, роль Гарибальди в качестве исторического действующего лица, занявшего всю национальную сцену и пользовавшегося такой славой, что в августе 1861 года президент Линкольн предложил ему стать во главе одной из армий Севера против войск Юга, — ни у кого не вызывала сомнений.
Предложение Линкольна было лестным и утверждало Гарибальди в мысли, что его историческая и военная роль еще не закончена. В свои пятьдесят четыре года, несмотря на перерывы в стиле Цинцинната, он жаждал деятельности. Он передал предложение Линкольна Виктору Эммануилу II, чтобы, повинуясь дисциплине, как он говорил, получить разрешение своего государя.
Надеялся ли он получить отказ? Какую-нибудь должность или поручение, чтобы служить Италии? Как бы там ни было, король Италии разрешение дал. Пусть этот беспокойный человек отправляется в новое изгнание и покрывает себя славой подальше от Италии!
Но тогда возникли сомнения у самого Гарибальди. На Капрера доходили призывы со всей страны. Как только стало известно о предложении Линкольна, патриоты начали уговаривать Гарибальди остаться в Италии и бороться за еще не завершенное полное объединение страны.
Гарибальди колеблется и, в конце концов, требует у Линкольна пост командующего всей северной армией. Требование, неприемлемость которого он, конечно, понимает, и это дает ему возможность избежать нового изгнания. Он — итальянский герой, миссия которого еще не закончена.
Действовать, но как? Преемники Кавура — Риказоли, Раттацци, Фарини, Ланца, Салла — люди с большими достоинствами. Аристократы, преданные государству, честные, они тем не менее не обладают гибкостью своего шефа Кавура. Они колеблются. Король, который ведет свою собственную игру и хотел бы вести большую политику со смелостью, способной подарить ему Рим и Венецию, имеет на них большее влияние, чем в свое время на Кавура. В результате ситуация становится все более запутанной.
В этой обстановке ожидания Гарибальди по-прежнему на Капрера и горит нетерпением. Он пишет свои «Мемуары». Принимает нескольких поклонниц и Лассаля, немецкого социалиста, предложившего организовать поход на Венецию одновременно с революционным восстанием во всей Центральной Европе, от Берлина до Белграда, от Вены до Варшавы. Гарибальди слушает, соглашается и тем дело кончается.
Но все эти планы, письма, предложения вызывают у него жажду деятельности и создают вокруг его имени брожение умов, тревожащее европейские дипломатические круги.
Для министра иностранных дел Наполеона III «Гарибальди — кошмар». В Турине Раттацци, новый председатель совета, тоже хотел бы сдерживать Гарибальди и одновременно использовать его. Помешать ему установить связь со всеми этими «инициативными комитетами по освобождению Рима и Венеции», которые создаются по всей Италии и становятся «Обществом освобождения». Он приглашает Гарибальди в Турин, и, естественно, тот отправляется на эту встречу.
Случай показательный: Гарибальди не «в оппозиции». Он только и ждет возможности «сотрудничать» с властями при условии, что ему будет доверено конкретное дело, командование и даны директивы.
А для премьер-министра Раттацци — какое искушение воспользоваться для своего правительства славой Гарибальди и, может быть, с его помощью получить обратно Рим и Венецию, стать равным Кавуру! Какое искушение также для Виктора Эммануила II!