Тем, кто думал, что объединения можно достичь только революционным путем, Гарибальди противопоставил идею примата объединительного движения. Даже если ради этого нужно было объединиться с королем.
Потом видно будет.
24 сентября, возвращаясь к себе на Капрера, Гарибальди остановился во Флоренция. Его бурно приветствовали. II он уже тогда сказал, что настоящая столица Италии — Рим и нужно думать только о том, как ее освободить.
Несколькими неделями позднее — 7 ноября — были объявлены результаты плебисцита в Венеции и Виктору Эммануилу II устроен в городе триумфальный прием. Среди криков восторженной толпы слышится также: «Рим, Рим». И Виктор Эммануил II вторит: «Отныне Италия создана, пусть пока и не полностью!»
Как требовать от итальянцев, чтобы они не стремились «дополнить» единство? Как требовать, чтобы они остановились на пути, ведущем к их истинной столице?
Как запретить Гарибальди сделать еще одну попытку привести их туда?
Пятый акт
СТАРЫЙ ВОИН
(1867–1882)
Картина пятнадцатая
«ТРУП ПРЕДАН ЗЕМЛЕ,
НО ИДЕЯ ЖИВА»
(1867)
Осень 1866-го. Юго-восточный ветер принес дожди. Они обрушились на Капрера внезапно, сделав на несколько дней землю острова рыхлой, подняв воду в колодцах, изменив весь пейзаж. Горизонт закрыт низкими облаками, скользящими над самой поверхностью волн; они проносятся над рифами и проливаются потоками дождя в узком проходе пролива Бонифачо на севере Капрера.
Укутанный в свое пончо, медленно переходя от одного здания к другому, затем обсыхая у камина, как старый насквозь промокший пастух, прежде чем принять свою ежедневную обжигающую ванну, за которой следует холодный душ, Гарибальди кажется всего лишь одним из тех странных чужеземцев, которых можно встретить почти на каждом острове Средиземного моря.
Ему шестьдесят. И, несмотря на взгляд, на почти не изменившийся голос, он выглядит старше своих лет. По некоторым движениям — манере выпрямляться, откинув назад голову, выдвинув вперед подбородок, по раздраженному отказу показаться врачу, несмотря на приступы ревматизма, можно догадаться, что он отвергает старость. Борется с ней. И когда Франческа Армозино родила от него ребенка 16 февраля 1867 года, маленькую девочку, которую назвали Клелией, — радость Гарибальди не знает границ. Он в восторге. Он пишет письма, сообщая о радостном событии. Никогда прежде он не проявлял такого сильного отцовского чувства.
Он посадил дерево в честь рождения Клелии. Франческа Армозино, молодая мать, преданная тому, кого гордо и робко она называет не иначе, как «генерал», Франческа, служанка-возлюбленная, отныне безраздельно царит в личной жизни Гарибальди, получив над ним власть, которой никогда не было ни у одной женщины. Он не возражает. Опа исполняет малейшее его желание. Она его умывает и причесывает. Правда, она постепенно изгоняет с острова старых друзей, устраивая в имении своих близких — родственников, братьев.
С этой подругой, обретенной на склоне дней, Гарибальди больше не расстанется.
Но в этом году, 1867-м, ему придется часто ее покидать, как будто земля Капрера горела у него под ногами: предстояло завоевать Рим.
Предприятие, в отличие от 1862 года (Аспро-монте), казалось легким.
И декабря 1866-го в соответствии с сентябрьской конвенцией 1864-го, французские войска оставили Рим, и город остался без защиты — стоило только протянуть руку. В самом городе патриоты организовали заговор, вступили в контакт с Гарибальди. Достаточно было, чтобы население восстало, обратилось с призывом к Италии, и европейские государства (прежде всего Франция) будут не властны над городом. К тому же Раттацци, председатель совета, заявил об этом с трибуны палаты депутатов: «Римский вопрос не может быть решен ни путем вторжения на папскую территорию, ни путем вооруженного восстания извне (здесь он целил в Гарибальди). Пусть в Риме помнят об этом. Не ждите, чтобы вас освободило итальянское правительство. Оно связано конвенцией. Но освободите себя сами, и вы увидите, что каждый итальянец умеет исполнять свой долг».
Позиция правительства Виктора Эммануила, таким образом, одновременно осторожна — речь идет о том, чтобы не вызвать гнев Франции, — и готова пожать плоды действия, исходящего не от него, а от жителей Рима! Политика двусмысленная и изворотливая, вполне в традициях власти, которая, осуждая Гарибальди, давала ему возможность действовать.
Впрочем, это была единственная возможная политика. Использовать королевские войска для завоевания Рима значило спровоцировать конфликт с Францией; Виктор Эммануил II не мог взять на себя такую ответственность. Договориться с Пием IX, добиться соглашения, которое сохранило бы права папы и позволило Италии водвориться в Риме? Это было бы выходом. С этой целью король Италии послал в Рим государственного советника — Тонелло. Король даже торжественно заявил, что он «полон уважения к религии своих предков, которая является религией большинства итальянцев». Он хвалил «мудрость папы римского».
Но все было напрасно.
Пий IX замкнулся в своей враждебности, а папские круги намерены были защищать собственность церкви, которую итальянское правительство хотело продать, чтобы покрыть дефицит своего бюджета. Следовательно, достичь согласия было невозможно. Папа даже усилил свои войска, которыми командовал генерал Канцлер, подразделением волонтеров, Антибским легионом. Набранные в самом деле на Антибах, эти «мальчики-хористы в красных штанах» были родом из областей, где процветал самый ярый католицизм в Европе. Они были завербованы и распределены по полкам с помощью правительства Наполеона III. Военный министр императора даже вручил полковнику д’Аржи, командовавшему легионом, саблю: офицеру предстояло «защищать от имени Франции персону и власть Святого Отца».
В Риме, когда легион был расквартирован, командование над ним принял французский генерал Дюмон; это значило, что Наполеон III, даже выведя свои войска из Святого города, продолжал его защищать.
Во время парадов, когда из толпы иногда слышались возгласы: «Рим — Италия!» или «Да здравствует король Италии!», волонтеры отвечали:
«Да здравствует папа-король!», что оскорбляло патриотические чувства всей Италии.
Гарибальди не мог смириться с таким положением.
«Живя в праздности, которую я всегда считал преступной, когда столько еще нужно было сделать для нашей страны, — пишет он, — я справедливо полагал, что настало время вернуть Италии ее прославленную столицу». И к тому же, по его мнению, плохо защищенную. «Солдат Бонапарта в Риме больше не было, оставалось всего несколько тысяч наемников».
Их будет легко смять с помощью граждан Рима. С этой целью Гарибальди покидает Капрера. «Я предпринял крестовый поход», — сказал он.
Он идет из города в город. Его поездка, начавшаяся в феврале, совпала с выборной кампанией для обновления состава палаты. Он один из кандидатов от «левых». Он заявляет о своей ненависти к папе и о необходимости освободить Рим. Повсюду его приветствует народ: во Флоренции, в Болонье, в Феррари.
Он сел на поезд, идущий в Венецию, и на каждой остановке обличает: «папство — это отрицание Бога», «понтификат — это змеиное гнездо». Он обвиняет папу в «узурпаторстве». Он же, Гарибальди, напротив, «генерал Римской республики».
Значит, он имеет право принять пост «верховного командующего римскими войсками», возглавить центр восстания, кричать венецианцам, тысячи которых собрались, чтобы его приветствовать: «Вы принадлежите к великой стране, но остается еще кусок итальянской земли, который необходимо присоединить, — Рим. Рим — наша столица. Мы войдем в него, как в наш дом».