В просторной комнате все оказалось так, как и виделось Лете, и она улыбнулась, вешая за дверь куртку и стаскивая мокрые кроссовки. А как по-другому, ведь эта комната — из ее головы. Внутри реального маяка она выстроила ее для тощего мальчишки пятнадцати или шестнадцати лет, когда увидела его, и поняла — ему нужна только такая. Даже если ей, Лете, хотелось бы поселить его в другое место. Уже не выйдет. Удивительно это все. И фотография над широкой тахтой…
Шлепая носками, она подошла. Свет из правой грани огромного окна ложился на неподвижную волну, и казалось, она шевелится, перетекая сама в себе, бьется и бьется о серый неровный камень, никуда не деваясь. Это она снимала, там, за поселком Низовым и он же — село Прибрежное. В маленькой бухте, одной из череды бухточек Генеральских пляжей. Теперь волна живет тут. И выбрал ее Дзига, не она.
— Чай? Лимон? Печеньки? — он гремел за уступом стены, в закутке, где стояла плитка с двумя конфорками и глянцевый шоколадного цвета электрочайник. Худая спина согнута, плечи чуть ссутулены и белая шея видна под срезанными коротко густыми волосами. Лета отвернулась от снимка, смотрела, пытаясь припомнить, а похож ли на кого из ее жизни? Нет, не было таких, ни в юности, ни вообще. Черт, даже на киноактера не похож какого-нибудь. Сперва казалось ей, может, чуть-чуть на племянника, высокого красавца с тонким лицом. Но…
— Я сам по себе, да, — подтвердил тот, поведя плечами под ее взглядом. И напомнил, протягивая длинную руку к полке, — что насчет чая?
— Кофе бы, — просительно сказала Лета, усаживаясь в старое кресло и вытягивая ноги, — ты ж знаешь, я чай не особо.
Он кивнул, все так же не поворачиваясь, и ее обдало тоской, как вылитым на коленки кипятком. Вчера, когда спала днем, добирая то, что не доспала ночью, ей в полудреме увиделись снова картинки злого марта и на этот раз их сопровождал голос, безжалостный механический голос, неумолимо пересказывающий словами те события. А Лета знала, если надо писать, нельзя тянуть до того момента, когда начнут в голове складываться фразы. Потому что станет поздно и написанное окажется бледной калькой, станет негодным. А может быть, и пусть? Пусть останется в ней, проговоренное сотни и тысячи раз, и умрет, изведя себя на мысленные аккуратные слова…
Из угла запахло молотым кофе, прихваченным белым злым кипятком. Остро упал к носу плоским лезвием запах лимона, и остался — отдельным. Дзига отставил ее чашку и занялся чаем. Лета почти задыхалась, лимон ел глаза, а может, ей просто снова хотелось плакать.
— Нет, — ответил Дзига, — ты должна. Если потом тебе покажется — не нужно, вырежешь и спрячешь, но все равно — расскажи, ладно? Напиши это мне, сейчас, когда мы выпьем горячего и нальем себе снова. Пожалуйста. Ты — должна.
— Да кому я должна? Кому?
Он подошел, держа две чашки, поставил на низкий столик. Ушел и вернулся, неся плетеную корзинку с горой домашнего печенья. Лета вязко подумала, беря круглый пузатый коржик-луну, это Дарья, она пекла, она умеет.
Дзига сел на пол, сгибая худые ноги, поставил чашку на колено. Бережно наклоняя, отпил чая, парящего запахом заварки и чабреца. Протянул ладонь к Лете, и она послушно вложила туда пухлую звездочку, посыпанную сахаром.
— Я не знаю, кому, — ответил. И глаза были темными-темными, на серьезном худом лице, — но если ты не расскажешь, эта книга не будет писаться дальше. Остановится. Мне кажется так.
— А вдруг только кажется, — безнадежно сказала Лета.
Мальчик пожал плечами. Солнце светило сбоку, уже совсем угасая, и делило тонкое лицо на две половины — одна покрытая по белому густой медью вечернего света. Другая — в легкой рассеянной тени, только зубы поблескивают над краем чашки, да виден глаз, с густыми ресницами.
— Проверим. Сделай шаг, Лета. И я шагну. А там осмотримся.
Они сидели молча в прекрасной просторной комнате, где на полу брошены полосатые грубые половики-дорожки из цветных тряпичных полосок, такие вязали бабушки в деревенских южных домах, большущим крючком. На широком подоконнике стояла вазочка синего стекла и в ней торчали сухие стебли — бессмертник, колоски, шипастые шарики красивых колючек. Свет протекал через фигурное стекло, кладя на пол удивительную, прозрачную синюю тень.
И часы. Тикали, наполняя вечерний воздух мерным спокойным временем деревенского дома.
Лета поднесла ко рту чашку. Отпила густого, крепкого, чуть сладкого кофе, сдобренного молоком, — вот угадал, именно такой. И подумала о себе, снова, как часто бывало, поворачивая себя лицом к яркому свету, не позволяя спрятаться.