«Он поманил тебя тем, что сможешь писать. Ты готова на все, Лета, чтоб писать еще и еще? Даже ранить его безжалостно печальным рассказом?»
Свет бил в глаза. Лета вопрошающая смотрела на Лету-ответчицу. Но та не знала, кивнуть или замотать головой. Еще не знала.
Вот если сделать шаг…
ГЛАВА 5
Лета сидела в старом кресле, держа в руках чашку с горячим круглым боком. А рядом длинный низкий столик с поцарапанной полировкой, и на нем — корзинка с пухлыми коржиками.
Но Лета сидела и в другом кресле, совсем уже продавленном, так что под спину приходилось подсовывать узорчатую подушку, держала на коленях лаптоп и смотрела поверх него на полки старого шкафа. Там в нише толпились древние стеклянные пузырьки, с радужными пятнами на толстых рифленых бочках. Она любила старое стекло, смотреть на мутные стекляшки было приятно, отдохновенно. Как и на хрустальные подвески, что висели в рядок на закраине одной из книжных полок.
Снова две Леты, подумалось ей, и она не поняла, какая именно Лета держала в голове мысль. Но поняла другое — а есть еще одна, та, что стоит над диваном, с жалостным страхом глядя на страдающего черного кота, гоня от себя вязкие мысли о том, что так внезапно… и вдруг он… нет-нет, сейчас к врачу, и все будет в порядке, все должно быть в порядке, ведь это же Дзига, ее Дзига, наилюбимейший.
Третья Лета, гоня от себя страх, видела Лету четвертую, показывая ее более поздним, ту Лету из прошлого, которая, смеясь, сидела в чужой квартире, поджимала босые ноги, чтоб крошечный черный котенок не сбился с пути. Он грозно пищал, разыскивая мать, пеструю усталую кошку. Дрожал тонкий ниточный хвостик, заплетались худые лапки под круглым животиком. И кивала тяжелая голова с ушами летучего мыша. Почти утыкалась в пол, когда спотыкался. Братья и сестры, потолще и поленивее, плакали в гнезде из мягких тряпок, требовали еды, безнадежно попискивая. А он, несуразный, с серой просвечивающей кожицей под реденьким младенческим мехом, героически отправился на поиски. И где-то бредя, а где-то проползая, отдыхая носом в деревянный пол и снова вставая на дрожащие лапы, уже обошел по периметру комнату, и кухню. Неумолимо обнаружил укрывшуюся от материнских забот Марфу, и, замолчав, уселся на неловко подвернутый хвостик, присосавшись к обвислому животу. Марфа вздохнула и покорилась, валясь на бок и вытягивая худые лапы.
— Вот мой кот, — сказала Лета, смеясь и опуская босые ноги на горячий от августовского солнца пол.
— И ты стал моим котом, — сказала Лета, беря из корзинки коржик. Покрутила его, отламывая кусочки и роняя их на колени, и положила на стол.
— Разве я думала когда, что можно так полюбить — кота, — так думала Лета, держа на коленях спортивную сумку, в которой мучился ее кот, ему не было и года, и он был самым лучшим котом на земле.
— В ветеринарку, что ли, — спросил таксист, и около его уха в зеркале Лета увидела свое белое лицо и почти черные глаза. Машину тряхнуло, она сунула руки под донышко сумки, чтоб — помягче. Ответила бодро:
— Да. Сказали, сегодня все сделают. Бедный, ну сегодня станет ему легче. Ужасно измучился. Но сегодня…
Лета с лаптопом на коленях все смотрела и смотрела на старые пузырьки, найденные в заброшенной штольне. Вот в этом были духи, экий кокетливый, весь в полоску, а этот, наверное, из-под микстуры, красивый — пузатый и важный. А еще она хотела испечь печенье, да нужно бы протереть в кухне полы, и сковорода немытая осталась…
«Лишь бы не писать, да, Лета?»
Она оторвала глаза от полки и стала писать. Да уже писала. Похвалив себя за то, что не сдалась, не побежала делать мелкие сиюминутные дела, чтоб после фальшиво спохватиться, ну надо же — два часа ночи, какие уж тут слова и буквы.
Коты и кошки были у них всегда. Первый кот, которого Лета помнила, он был ее кот, но она тогда была слишком мала, чтоб понимать это. Черный, именем Цыган. У него был брат, Мишка. И семилетняя Лета свысока жалела маленького Василия, хозяина Мишки. Потому что разве имя для кота — Ми-ишка… Да еще на пузе белый треугольничек, будто черный Мишка носил трусы. А значит, по мнению Леты, не мог считаться настоящим черным котом.
Цыган убежал, гонясь за переменчивым котовьим счастьем, а может быть, его погнала чужая собака и он не нашел дорогу домой, и это было горе, горе. Но почти ничего о том горе Лета не помнила, помнила лишь — горевала, да.
А потом был серый котейка Кузя, он был бабкин кот. И капризная злая Юта, временная кошка, у которой забрали котят, и она безутешно страдала, время от времени наедаясь по совету врача валерьяновым корнем и после распевая в углу дикие тоскливые песни. Куда делась Юта, Лета не помнила, верно, почти оглохнув, родители отдали ее обратно. Была кошка Катерина, которая пришла сама. Катя была кошкой семьи и жила в доме долго-долго. Так долго, что успел вырасти Летин мальчишка. После Лета уехала из города, и все прочие кошки были мамины. Мама забирала с улицы самую дохленькую, самую некрасивую и болезную, и с этого момента кошке был обеспечен уют и нега. Старенькие, они тихо угасали, еще при жизни попадая в прекрасный кошачий рай, где всегда было покушать и мягкое кресло.