— Ты как? Ты… вспомнил? Это вот?
Он отрицательно покачал головой. Она выдохнула с облегчением, но тут же насторожилась.
— Ты врешь. Чтоб успокоить, да?
— Я не хочу сейчас про это. Даже если не помню. Я узнал, что я умер. Жил, меня любили. А я умер. Дай мне пока времени, а?
— Конечно. Да. Прости.
Компот вдруг показался чересчур сладким. Бичуя себя, Лета подумала с неловкой злостью, а ведь ждала, что утешит, потрясется тому, как плакала, какая вся была несчастная и кинется утешать, поддержит, скажет — ты не одна. Фу… Если подумать, кому было хуже-то! Не она плакала от боли — рядом сидела.
— Ой, да хватит уже! — он убрал руку, встал, ладонью возя по спутанным волосам, — не, я понимаю, конечно, тебе как писателю и просто хорошему умному человеку, все надо рассусолить, по полочкам разложить, в себя закопаться. Я ж не против, надо, понимаю. Но ты уж помни, что твои мысли и твое настроение — и мне теперь.
— Прости… — голос прозвучал скованно, и Лета захотела на себя разозлиться. Одновременно отслеживая чутко — а вдруг обиделась на него? Нельзя…
— Снова-здорово!
— Ну, прости!
Она тоже встала, спина ныла, и плечи ныли тоже, будто она неделю провела согнувшись. И захотелось выпрямиться.
— Вот, — удовлетворился Дзига, — слышу я в голосе нормальную здоровую злость, и хорошо. Еще б тебе, Лета, ума побольше.
— Чего?
— Но-но, — на всякий случай быстро ответил мальчик и, отступая, подхватил с полки большой фонарь с плоским стеклом. Щелкнул, засветив белый слепящий круг, поводил по темному стеклу ярким лучом.
— А пойдем под скалы? Ты же хотела поглядеть, как там, ночью.
Под скалами и, правда, было странно. Так черно, что кроме толстого луча от фонарика, ничего не видно. Сначала Лета, вертя головой и напряженно глядя на далекие крошки ходовых огней, разочаровалась, да что тут, и не посмотреть…
— Погоди немножко, — предупредил мальчик, взял ее руку теплыми пальцами, — садись, тут камень хороший. И тепло.
Сел рядом, погасил фонарь. Было слышно, как дышит, тихо и ровно, иногда шевелится, шурша курткой — плащ надевать не стал, чтоб не спотыкаться о длинный подол.
Лета послушно раскрыла глаза, вглядываясь в кромешную темноту, теплую, как легкое пуховое одеяло. Ничего не увидела, кроме смутных очертаний обрыва над головой.
— Ну? — шепотом спросил Дзига.
Она растерянно пожала плечами. И застыла, медленно втягивая носом теплый воздух.
— О! пахнет… — говорила шепотом, будто запахи могли испугаться и убежать. Но они не боялись, становились сильнее и шире, заполняя неподвижную ночь и соединяясь с тихим плеском сонной воды.
— Ага…
— Полынь. Еще — трава морская. Свежая, с солью.
— Да.
— А там — она уже лежит, с гнильцой, щекотно в носу. А это что?
— Где?
— Оттуда, — она нащупала лохматый затылок и чуть повернула его голову.
— А… Там пролом, и эти цветики, что ты фоткала. Астры степные.
— Как пахнут! И чабрец еще. Тонко так.
— Ну, он везде. А сверху чуешь, бензин, то с остановки.
— Ничего себе. Далеко ведь!
— А мы притаились и слышим. Классно, да?
Лета зажмурилась, и пошла в темную глубину, сделав нос своими глазами. Шепотом перечисляла, мимо чего идет, трогая запахи словами.
— Глина, сырая, родник, да? И навоз, макар телят гонял… осока. И еще сухое, такое прекрасное, молчи, я сама. Это тростник! И кругом море, поверх всего.
Дзига кивал, его плечо касалось ее плеча.
Лета открыла глаза и сказала, наконец, главное, что поняла, краснея от того, что не сразу:
— Так теперь я никогда не одна? Ты, черный кот мой, ты про это сказал, насчет ума моего?
— Если допишешь меня. Да.
ГЛАВА 6
«Если допишешь меня»…
Лета обваляла в муке кусок рыбы и аккуратно уложила на сковороду. Масло зашипело, брызгаясь. Это последний кусок и можно уже накрыть крышкой, пусть как следует прогреется и успокоится. Через несколько минут появится золотистая корочка, перевернуть, ловко работая двумя вилками, дождаться корочки на другом боку. Рядом на глубокой миске покоилось металлическое сито, туда сложатся пылающие кусочки, чтоб не размокали от остывающего масла.
Вкусно. Тут, в этом городе у моря вкусно есть, дышать и просто жить. Вкусно бродить окраинами, где длинные улицы выложены из кубиков — беленых домов и домишек, среди которых натыканы кое-где внезапные кирпичные дворцы в три этажа с коваными балкончиками. Лета знала, проходя мимо и разглядывая, пролетят три года, пять лет, и каждый такой дворец, укрывшись виноградом и плющом, слегка полиняв сверкающими крашеными воротами, врастет в улицу, будто был там всегда. Таким был этот город, очень древним, и все изменения в себе принимал с философским спокойствием — слишком много всего повидал на своем веку. Да каком веку — на своих тысячелетиях.