Выплыть из сна, слушать, не открывая глаз, после — сесть, нащупывая ногами тапки, и подойти к окну, чтоб отодвинуть штору. Увидеть — снова солнце, удивительное, потому что оно — солнце. И небо синее-синее над теплой песочного цвета стеной соседнего дома. Вроде бы малость, и нет прекрасного пейзажа, который, конечно, хочется, вот было бы здорово — каждое утро видеть, например, распахнутую гладь большой морской бухты с отраженными в воде облаками. Или — просвеченную утренним солнцем долину широкой реки, чтоб текла змеей, подхватывая сонный взгляд. Да много всего. Но этого нет: или не будет или нет пока что. А радость синего и солнечного — вот она, почти каждое утро. Место такое, не самый южный юг, но солнца тут много. И это Лете совершенно по сердцу.
Держа в глазах утренний солнечный свет, который первым делом поднимает настроение, пойти в кухню, поставить на газ ковшичек с водой, стоять, зевая и ждать, когда закипит. Щедро высыпать в кипяток две ложки молотого кофе. Чашка, сахар, молоко. Лете нравилось сидеть на гостевой табуретке, глядя, как кофе готовит кто-то, священнодействует, красуясь, рассказывает о специальном рецепте. Но сама она варила кофе самый простой, и кружка у нее была не мелкая, обычная чайная, чтоб стоял рядом долго, чтоб просыпаться медленно, прихлебывая, просматривать новости или сразу берясь за работу. Или перечитывая то, что началось вчерашним вечером и закончилось глубокой ночью.
Перечитывать было страшновато, редко-редко Лета укладывалась спать, уставшая, но довольная тем, что написала. Чаще ложилась в недоумении, мысленно махнув рукой — ладно, утром разберемся.
И утро не подводило. Кружка грела пальцы, за окном чирикали воробьи, цвинькали синицы, частые в последние годы дятлы резко и сильно скрипели голосом-пальцем по мокрому стеклу звука. Иногда грозно кричал регулярный Василий, насмехаясь над соперниками. И тогда Лета бросала читать и с кружкой подходила к окну — полюбоваться.
Василий был котом большим, ровным, похожим на черно-белый диванчик. И владения свои обходил мерным строевым шагом, строго по периметру, сворачивая под прямыми углами. Лета всякий раз замирала в восхищении, когда снова и снова в одном и том же месте Василий огибал пень от старой вишни — пять шажков от окна, поворот, пять шажков вдоль, поворот и дальше-дальше, вдруг подбирая спину, выращивая на гладкой шерсти драконий гребень и горбя плечи, вдруг сам становился дракон. Заводил утробную песнь, прогоняя невидимого из окна негодяя, что посмел и покусился.
А с балкона второго этажа дебелая соседка в желтых крутых кудрях вдруг начинала томное голубиное — «Малы-ыш, Ма-алы-ыш», кидая вдогонку кусочек вареной колбасы.
Лета сердилась. Тоже мне нашла малыша, голубица балконная. Но Василий подательницу не поправлял, возвращался за подарком, и если прежде успевала какая из дворовых кошек, садился рядом, ожидая, когда кошичка докушает. Никогда не отнимал.
— Еще бы, — высказывалась мама, тоже глядя в окно, — все они тут его жены, видишь, рыцарь какой. Алиментщик.
Василий-Малыш был так приятен Лете, что она дала ему литературное имя Патрисий и поселила в романе о московских девчонках, работающих в небольшом ателье. Имя, впрочем, досталось в наследство от настоящего кота, которого Лета ни разу не видела, но наслышана была. Хозяйка Патрисия Светлана, маленькая, рыжая и, обычно краткая в словах, с возмущением рассказала как-то:
— Перестал есть. Бедный Патрисий, голодает, наверное, болен, я его на руках, ах мой лапочка, мой Патрисий, что же с тобой, похудел уже. Пора, думаю, к ветеринару. А этот скотина украл с веревки палку сырокопченой колбасы, сныкал под тумбочку и жрал там неделю, гад полосатый! У меня гости, я хвать, порезать колбаски, искала-искала, да что за черт, нету! Когда мету пол, и из-под тумбочки — одна уже веревочка с огрызком. А я его жалела, бедный мой Патрисий…
В романе черно-белый Патрисий прижился отлично, и к середине текста стал одним из главных персонажей. Чему Лета только порадовалась.
Сегодняшним утром и солнце не подвело, светило, и кофе был в меру сладким, и случившееся вчера оказалось написанным удивительно странно — будто писала не Лета. Наверное, это хорошо, решила она, перечитывая. И ставя полупустую кружку, задумалась.
Дзига сам захотел и сделал. И у него получилось. Она уже говорила ему, и сама думала часто, герои что-то решают сами и судьбы их вершатся не по воле автора, а по законам текста. Так растут кристаллы в банке с насыщенным раствором, принимая оптимальную форму. Так течет вода, выбирая единственно верный путь по тем землям, которые создает автор, возводя на равнине города, поднимая землю холмами и горами, углубляя долины, насаживая леса. Хорошо бы с самого начала выстраивать новый мир, понимая, куда и как вырастут персонажи текста, во что превратятся и какие судьбы их ждут…