— Ничего себе, — восхитился мальчик за ее спиной. И Лета с раскаянием вспомнила свое решение — наполнить их общее время радостями и приключениями. А сама? Взревновала к телефонному звонку, стала допрашивать. И ведь до сих пор ревнует. Ей нужно, чтоб он был только ее Дзига. Без нее он не сумел бы вернуться. Его не было бы! Не стоял бы над обрывом, следя за маленькими радугами пушистых парашютиков, не кидал в воду камни, сотворяя прекрасные короны из живого морского стекла. А сколько еще она может показать! Она дарит ему целый мир, бескрайний и восхитительный. И видит, он ему нужен. Интересен. Кто еще даст ему столько? И вот, на взлете, когда впереди прекрасная сверкающая бесконечность, раздается телефонный звонок. Так просто. Одна знакомая. Конечно девчушка, самая обычная, со своими девочковыми радостями, и ей совсем наплевать на то, какой он. Даже если он скажет — я суперкот, я черный Дзига, умею летать через вселенную, хочешь, летим вместе? Сумеет ли она в полной мере принять его сущность, понять его? Так, стоп. Вот это и называется — начала за здравие, а кончила за упокой. Кто-то тут собрался раскаяться. И этого кого-то зовут глупая собственница Лета.
Она повернулась, указала рукой в самое начало тропы. Темная голова послушно повернулась вслед за ее жестом.
— Там сядет солнце. И тогда отсюда, если присесть на корточки, колючие заросли выше красного солнца. Оно смотрит среди листьев на тропу, и она — идет через странный лес. Этого никто не знает. Вру, наверное, знают дети, некоторые. Они маленького роста и еще они верят, что мир огромнее карьеры и мягкой мебели. Знают, он даже огромнее отпуска на Кипре или катания на горнолыжном курорте. Понимаешь?
— Ты это написала, да?
Дзига присел на корточки, вглядываясь в тени на тропе. И Лета увидела мрачный лес, осеняющий шипастыми листьями тайную дорогу.
— Написала, да. Но я не пишу сказок. Не люблю кукольности, когда совсем детское, понимаешь? Мне было важно сказать, что эти чертополохи великолепны сами по себе, не превращая их в нечто другое. Потому в написанном они остались сами собой, только выросли чуть выше, и в глубине зарослей появились змеиные тропы. Огромные змеи, что шуршат невидимо, приминая сухие стебли блестящими толстыми шкурами. Теперь мне кажется, они и сейчас здесь.
Он кивнул. Поднимаясь, сказал:
— Я тебе верю.
Их ждали древние камни античного города, высились на склонах холма, глядя издалека и, кажется, прислушиваясь. Под медленными шагами шуршали полегшие стебли, серовато-желтые, будто присыпанные алюминиевой пылью.
— Я хочу видеть суть вещей. Не аналогии первого уровня, когда прекрасный цветок вдруг сказочная принцесса, а булькающий на плите чайник вдруг говорит человеческим, нет, лучше так — человечьим, голосом. Это удел сказочников, им всем выдал билеты Андерсен, говоря — я могу написать сказку о чем угодно. Да Бог мой, кто угодно может написать сказку по такому шаблону. Обращаешь благосклонный авторский взгляд на луну, и вот она уже круглоликая дева, на камень, торчащий из моря и вот он уже — то, на что он похож. Мне мало такого. Вещь не должна менять своей сути, если ее можно сделать ярче, проявить, суметь прочитать. Не делай камень человеком или зверем. Сам стань камнем. Чертополохам нет нужды становиться сказочным лесом, если чертополох сам по себе прекрасен и носит в себе свою суть. Я не знаю, это понятно ли.
Ее голос отдавался в старых камнях, тень от высокой стены, вытесанной в скале почти три тысячи лет назад, упала на лица и плечи. Еще три шага и они вошли в тень целиком, как в тихую воду. Дзига молчал. И она сказала еще, показывая рукой, пытаясь объяснить и ему и себе, чтоб было понятно, потому что внутри она понимала это, но связать в слова — трудно. Но выбор сделан, ее жизнь — слова. Значит, нужно суметь спеть ими, как художник поет красками, а музыкант, трогая струну.
— Многие пишут, что вот, хожу среди старых развалин, и вдруг они наполняются прошлым, вижу мол, тот народ, слышу тот шум, говор, все такое. Я стараюсь не видеть этого. Картины, увиденные четко, связывают меня. Не люблю переноситься в другое время буквально. Я написала роман о степной девочке-княжне, которая живет в таком полисе, и я счастливо избежала дилетантских описаний «того времени», когда автор берет читателя за руку и водит его, как экскурсовод, помавая рукой и рассказывая, где что было, и как это делалось… Но я каждый день поднималась сюда, зная, что это ее место. Она была тут и будет вечно. А знаешь, что я видела?