Лета засмеялась, потому что эта картинка сразу же пришла снова, единственная и потому драгоценная.
— Я видела ногу в плетеной сандалии, которая быстро ступает по этим самым камням, тонкий подол прячет и снова открывает щиколотку и иногда колено. Она бежит вниз, я не знаю, куда, может быть, к пристани. Светлый подол, белая кожа, сыромятные ремешки. Вот и все. И это все время держало меня. И была еще другая картинка, но это совсем другая песня, по другому поводу. Я пришла сюда одна, а тишины нет, там, за валунами, пили и хохотали, выкрикивали. И еще смеялись, травили грубые анекдоты. Нарушили царственное одиночество Леты, ой-ей. Я собралась разозлиться. И вдруг увидела, да три тыщи лет тому, там же, толклись такие же парни, только вместо джинсов на них хитоны. Пьют винишко, ржут и свистят вслед женщинам, что вышли к бассейну за водой. Чего ты смеешься? Это было важно, потому что соединило время. Ох, я тебя уморю болтовней.
— Ты болтаешь, а мы идем, нормально.
Она поправила волосы. Лицо горело. И ей было хорошо. Так хорошо, что сумела сказать, важное.
— Ты меня извини, что прицепилась с вопросами. Твой телефон, твое дело. Правда, извини.
Она и правда, искренне не хотела его ответов (но так же искренне готова была их выслушать). И еще было огромное облегчение, что она не лукавит сама перед собой.
С маленькой, заросшей травой, площадки над древними руинами был виден город внизу и большая гладкая ладонь бухты. А вправо круглились курганы, шли мерно к самому горизонту, поблескивая шкурой травы с торчащими спинами валунов и небольших скал.
— Зимой тут дуют ледяные ветры. С ними очень хорошо, если куртка не продувается и есть перчатки, чтоб пальцы не каменели на фотокамере. Еще хорошо вечером. Когда закат кончился и ночь приходит настоящая, степная. Нет фонарей, только луна или и ее нет, и черное ложится на белый снег. Удивительно и прекрасно, очень грустно — белое темнится, пока не станет почти полной темнотой. Но и в ней светится, еле заметно. На камнях можно найти чабрец, он высох и замерз, но растереть в пальцах и — пахнет. Полынь и чабрец. Их запах связывает лето и зиму. От этого становится не страшно и грусть уходит.
По дороге, ведущей к мемориалу, проехал автомобиль с открытыми окнами. В окнах торчали хохочущие девчонки, волосы развевались флагами.
Они спустились к дороге и, перейдя, вышли на плоский язык, сизый от кустиков полыни. У самого края, на крутом склоне уселись, свешивая ноги по сухой глине. Над городом, над морем. В порт заходил пароход, блистал белой рубкой, желтел кранами над полуоткрытыми крышками трюмов. Сбоку его подпирал крошечный буксир, с бортами, увешанными старыми покрышками, отсюда похожими на ожерелье из черных колечек.
— Ты почему рассказываешь это мне? Мне здорово слушать, я все это вижу. Наверное, точно так, как ты, вижу. Поэтому, да?
Он замолчал. А Лета, будто он вслух сказал, услышала окончание вопроса. Тебе больше некому это рассказать, одинокая Лета? Никому из людей? И ответом пришел ее собственный встречный вопрос — а надо ли было?
— Знаешь, я не могу себе представить, что я рассказываю кому-то вот так. Целиком. Иногда было, да. Частями. Обратить внимание собеседника. Или сказать метко слово. Покрасоваться умением выбрать метафору. Но всегда говорить, как тебе — наверное, это не нужно. Можно извести себя на говорение.
Они засмеялись вместе. Он сорвал веточку чабреца, растерев, поднес к носу.
— Когда говорю это тебе, я знаю, утром проснусь, сварю себе кофе. И прочитаю сказанное. Мне нужно именно так. А другие пусть читают, если сами захотят.
Он сорвал веточку и для нее, сунул в руку. Лета послушно растерла ее пальцами, добывая тонкий, без перерыва что-то рассказывающий запах. Не словами, скорее музыкальной фразой. Или — тонким звуком струны, который то приближался, то удалялся. Да. Есть чудесные рассказчики, они ведут за собой голосом и словами, и слушатели открывают рты, зачарованные монологом. Наверное, у нее сразу несколько причин, по которым она не говорит людям, а пишет. И пока она не готова их перечислять. При всей любви к словам, Лета не хочет тревожить их по любому поводу. И говорить о говорении, думать о нем и формулировать его — да ну, лучше она напишет что-то. Пусть там, в написанном проявляется нечто, уловленное читателем по желанию или под настроение. Как написал Грин, покорив ее мудростью нескольких верных слов — в особую для себя минуту. А для кого особая минута не настанет, ну что же, тот прочитает первый слой — сюжет, диалоги, события, люди. Тоже неплохо.