— Опять этот щенок, — скользнула сухая насмешка. — Молодой, красивый, но кожа, как у броневика. Ни одного ученика за всё время, а церемоний не пропускает.
— Да он мастер-нахлебник, — добавил другой голос. — Какой там ученик? У него и костюм для совершенствования — посмешище. Еле на уровне стабилизации фундамента, админа из нашего отеля и то вряд ли уделает, а место занимает.
— Ладно тебе. Всё же свой. Хотя… слышал, кто-то уже приглядывается к его лавке.
Илья не обратил внимания. Подойдя к тяжёлой железной створке, он коснулся её рукавом. Замок, тихо щёлкнув, поддался, и дверь нехотя распахнулась, скрипнув низким, хриплым тоном, будто кашлянула.
За ней открылась просторная, но мрачная комната.
Вдоль стен, в строгих рядах, стояли с три десятка юношей и девушек — все в сине-белых полосатых робах, чуть потёртых на локтях и коленях. На шее у каждого поблёскивал тонкий чёрный ошейник — глянцевый, холодный, с крошечными индикаторами, мигающими зелёным.
Едва они заметили Синицына, спины выпрямились, руки сомкнулись за спиной, и зал наполнился ровной, почти строевой тишиной. Сине-белая форма была слишком узнаваема — тюремная, для тех, кто отбывал срок за лёгкие преступления в новоалтайских колониях. Чёрные ошейники — устройства слежения и сдерживания, невидимая верёвка, которая могла в любой момент дёрнуть за горло по приказу системы.
Одного взгляда хватило, чтобы Илья понял, почему место выбрали столь потаённое. Спортивному клубу полубокса явно не хватало людей. Раз они полезли за рекрутами в тюрьмы, значит, дела шли туго. Видимо, Цуканов смазал нужные ладони и выбрал крепких, здоровых заключённых, у которых в графе "срок" значились мелочи — кражи, драки, незаконные модификации.
Ведь с частными колониями было просто договориться: деньги там ценились куда больше, чем кодексы. А для самих зэков такой шанс был почти чудом — корпорация или гильдия могла дать им крышу, статус и новую жизнь переработчика Росы.
Когда они синхронно приветствовали его, Илья ощутил на себе десятки взглядов. Настороженных, но полных надежды. Он молчал, неторопливо скользя глазами по лицам, будто император, оценивающий новых наложниц.
В помещении было так тихо, что можно было услышать, как где-то в углу тихо трещит старый неон. Каждый из них затаил дыхание, расправил плечи, пытаясь показать себя с лучшей стороны.
Илья пришёл последним — значит, он был для них последним шансом.
Он почти физически слышал их внутренний крик, рвущийся из каждого взгляда:
"Возьми меня! Пожалуйста, выбери именно меня! Я смогу!"
Но в глазах Ильи Синицына эти отчаянные, почти цепляющиеся за него взгляды не вызывали ни жалости, ни снисхождения. Одного сочувствия здесь было мало — в таких местах оно ничего не решало.
Не заметив ни одной по-настоящему особенной фигуры, он чуть откашлялся, расправил плечи и принял вид загадочного знатока, как будто собирался сейчас открыть дверь в потаённые тайны бытия.
— Путь появления зависит от судьбы, — произнёс он медленно, будто взвешивая каждое слово. — Вот что будет: для начала прочту отрывки из руководств по появлению, а тот, кто сможет продолжить строфу, докажет, что его сердце чище, а корни — крепче. Может, нам и суждено быть учителем и учеником.
Заключённые растерянно переглянулись. Обычно синие пояса проверяли силу удара или сканировали нейроинтерфейсы, а этот тип вывалил на них… какой-то устаревший экзамен в стиле "угадай продолжение".
Странно. Слишком уж случайно.
Но выбора у них не было. А ещё — он был моложе других старших мастеров и пришёл последним. Значит… может, как раз он и есть самый глубокий?
Молчаливое ожидание в комнате сгущалось, когда Илья начал:
— Процветание, демократия, цивилизованность….
Тишина. Ни один голос не откликнулся.
— Да будет Сила…, — вдруг перешёл он на другой язык, чем мгновенно выбил из колеи даже тех, кто был готов ответить хоть какой-нибудь чушью.
Понимая, что оба захода провалились, Синицын легко вздохнул и бросил третью строчку, почти лениво:
— Императорский шустовский коньяк….
— Сто восемьдесят за стакан, — тихо прозвучало с края строя.
Слова прозвучали негромко, но в тишине они отозвались, как капля, упавшая в безветренную воду — и тут же все головы повернулись в сторону источника.
В углу стояла молодая девушка. Лицо перепачкано пылью и грязью, из-за чего невозможно было разобрать черты. Волосы — до плеч, спутанные, прядями прилипшие к щеке. Высокая и стройная, но этот силуэт терялся под мешковатой, потёртой тюремной робой. Даже так угадывались мягкие изгибы — словно в глине, скрытой под грубой тканью, дремала статуя.