— Горело мелколесье, — пояснил он. — Именно так и бывает, когда люди сажают деревья.
Я рассказала ему, что слышала, будто загорелась увядшая трава по соседству, а оттуда огонь перекинулся на мох.
— Да, а потом распространился на мелколесье, — подтвердил мой сосед.
Владелец «Катерпиллара» привез чернозем для картофельного поля и, когда я поделилась с ним идеей сделать лужайку возле дома побольше, сказал, что может раздобыть для меня несколько рулонных газонов. Я также попросила посыпать объездную дорогу галькой и утрамбовать ее бульдозером, чтобы полная ухабин грунтовка выровнялась и «фольксваген-гольф» моей сестры мог беспрепятственно преодолеть последний отрезок пути. Бетти собирается нанести мне визит, чтобы оценить «финансовое вложение», как она выразилась, однако, когда мы в последний раз созванивались, поинтересовалась, не рискует ли она, что гонимый ветром песок поцарапает краску на машине.
Надеюсь, летом она приедет и скажет: «Но тут ведь ничего нет». А я отвечу, что, может, растительности здесь пока и немного, но все изменится. Я покажу ей свои березки, две тысячи штук, и они прорастут среди камней и вытянутся сантиметров на тридцать. Еще я скажу, что у меня на участке есть и верещатник. Разгуливая по своей пустоши несколько дней назад, я обнаружила там гораздо больше видов трав, чем ожидала. И даже сняла на мобильник один бугорок, на котором произрастают дриада восьмилепестная, водяника и тимьян ползучий, чтобы показать его Бетти.
— Как тебе известно, садовод из меня никудышный, — заявила сестра. — Так что не жди, что я брошусь помогать тебе возводить какую-то там сизифову стену. А при землетрясении она выстоит? — уточнила она.
Кстати, еще она сказала, что ее коллега со станции переливания крови хочет подарить мне две осины из своего сада на улице Якасель, от которых ей не терпится избавиться. Они вроде как не очень большие, так что перевезти их возможно.
«Кафе Фьола»
Когда я захожу в магазин к Хокуну, он с отверткой в руке чинит лампу.
По ходу замечаю, что у «Лавки Фьолы» поменялись название и вывеска: теперь это «Кафе Фьола». Спрашиваю у Хокуна, в чем причина.
— Дела идут не то чтобы очень, — поясняет он, — и Фьола посчитала, что благодаря новому названию ситуация, возможно, улучшится.
Он откладывает отвертку, вставляет вилку в розетку, и лампа зажигается. Хокуну не терпится задать мне кое-какие вопросы, и он начинает с того, что спрашивает, не собираюсь ли я заняться туристическим бизнесом. Если это так, он хочет быть в курсе.
— Эва, моя жена, — ранее Хокун рассказывал мне, что его теща — немка и что имя его супруги пишется через букву w, — услышала краем уха от одной женщины, с которой они вместе поют в церковном хоре, что вы намереваетесь сдавать дом рыбакам. Я обмолвился об этом Сайвару, и он предположил, что, вероятно, так оно и есть, — продолжает Хокун.
— Сайвару?
— Плотнику, что выровнял пол у вас в доме и заменил несколько половиц. У нас же все обо всем знают.
Я уверяю его, что сдавать дом не планирую.
Хокун кивает, будто получил некое подтверждение, и начинает извлекать из коробки с бесплатными товарами тостер, кофейник и разную кухонную утварь.
— Имущество покойного, — произносит Хокун в качестве объяснения и несколько мгновений молчит, прежде чем перевести разговор на Даньеля, который, по его словам, относится ко мне с симпатией.
— Мне он тоже нравится, — говорю я.
Хокун добавляет, что дядя больше не нуждается в Даньеле в качестве переводчика и парень периодически заглядывает в мастерскую, проявляя интерес к чучелам птиц.
Когда он заходил в последний раз, я только закончил набивать чучело бекаса, и он расспросил меня об этой птице. Я рассказал ему, что данная особь лишена пигмента, а животным, которые столь заметны, в дикой природе долго не выжить.
Хокун глядит на меня.
— Даньель говорит, что вы подружились.
Я киваю:
— Дядя брал его с собой несколько раз, когда я работала в доме.