— Хотел сказать вам, что я решил завязать с овцеводством. — Он делает паузу. — У меня даже жена перестала есть мясо, — добавляет он.
Засунув руки в карманы куртки, он мешкает на пороге. Я жду продолжения.
— Также хотел сказать, что мы продали землю. Корпорация «Айскьюб Холдингс» предложила сумму вдвое больше. — Он еще глубже засовывает руки в карманы и опускает взгляд. — Будущее в воде и в песке, а не в овцах.
Мой сосед садится на квадроцикл, но мотор не заводит, и я чувствую, что ему нужно поделиться со мной чем-то еще.
— Мы, вообще-то, хотели подарить вам щенка. Собака только что ощенилась. Правда, это не чистокровный исландец, а помесь.
Все последние разы сосед заглядывал ко мне без собаки. А еще раньше я заметила, что собака округлилась и, набегавшись, тяжело дышала.
— А Снати, значит, девочка?
Он кивает.
— Мы так подозреваем, отцом является пес с соседней фермы — шотландская овчарка. Но он не чистокровный — меньше, чем в среднем по породе. Его хозяин предполагает, что он сын пуделихи моей сестры, которая однажды куда-то запропастилась на пару дней. Пуделиху нашли как раз в компании чистокровного пса породы шотландская овчарка. Так что щенок наполовину исландец, на четверть шотландец и на четверть пудель.
Прощаясь, Аульвюр говорит нечто любопытное, что надолго во мне засело:
— Как мало способен сделать человек, человек — это всего лишь муравей во вселенной.
У меня в голове всплывает опечатка в одной рукописи: maur «муравей» вместо maður «человек». Сначала я подумала, что писатель недостаточно сильно щелкнул мизинцем по клавише с буквой «ð», которая расположена во втором ряду клавиатуры, сразу слева от вопросительного знака, или что клавиша заела. Однако эта опечатка повторялась в рукописи так часто, что я начала убеждаться в том, что это и не опечатка вовсе, а книга вообще не о человеке, а о муравье.
Чтобы летать, птице нужен воздух под крыльями
Августовское солнце опускается, и куст смородины пылает в его лучах.
Я стою посреди картофельного поля в маминых сапогах с кустиком картофеля в руке. Встряхиваю его, и белые клубни рассыпаются по земле. Я собираю их в ведро, откладываю лопату и снимаю перепачканные землей сапоги.
В небе кишмя кишат птицы — они в приготовлениях к отлету.
Мой подросток объявляет, что у реки видел веретенников, и я думаю о том, что исландское название этой птицы — jaðrakan — заимствовано из гэльского языка.
— Они скоро улетят, — говорит Даньель.
— Следующим летом вернутся, — отвечаю я.
— Зато куропатки останутся.
— Они — да.
Я вручаю Даньелю коробку:
— Это тебе.
У него на лице появляется улыбка до ушей, он открывает коробку, примеряет походные ботинки и несколько раз прохаживается взад-вперед по гостиной.
— День, должно быть, выдастся замечательным, — говорит папа, когда звонит. Он прослушал прогнозы метеостанций по всей стране, включая те, что расположены в рыболовных районах. — Сначала пройдет дождь, но прекратится.
Вижу, как из-за горы материализуется облако, которое, словно воздушный шар, проплывает по небу, задевая горную вершину.
Я посеяла озимый лук, который будет ждать своего часа во тьме.
Там, где слово парит свободно
Мы зашнуровываем походные ботинки и отправляемся в путь. Сначала проходим через участок невозделанной земли, а дойдя до ограды, перелезаем через нее и ступаем по плоским камням в сторону горы.
Мы в движении.
Природа замерла.
Белая куропатка уже сбросила перья с крыльев и месяц не сможет летать. Я замедляю ход, пока Даньель фотографирует двух на удивление безмятежных птиц, что облачились в свой серый осенний наряд.
Мы идем дальше. Первый отрезок пути проходим бок о бок и болтаем о том о сем, но, когда приближаемся к подножию горы, крутизна увеличивается, я ступаю впереди, а Даньель следует за мной. Время от времени останавливаемся, чтобы отдышаться и окинуть взглядом землю у нас под ногами: черный песок и белую реку, которая бежит через пески до самого моря, огибая отколовшиеся от ледника торосы. Посреди песчаной равнины, на полпути между ледниковой рекой и горой, виден четырехугольный зеленый кусок земли, где промеж камней тянутся вверх пять тысяч шестьсот молодых березок, обрамляя мое угодье. В его самой северной оконечности, в расщелинах плоских скал, я также посадила сибирские лиственницы — всего десять деревьев. Земля не такая уж и бесплодная — есть тут кусты голубики и вороники, и разнообразные травы, что я собираю и завариваю: чабрец, дриада, подмаренник, лапчатка. У каменной изгороди стоит клен. Когда он подрастет, под его сенью станут гнездиться птицы, а я буду вычитывать рукописи, ласкаемая лучами вечернего солнца, и хотя осенью с клена опадут листья, по весне он вновь пустит почки, и на молодых ветвях зазеленеет листва. К югу от дома мы посадили две яблони, поскольку, для того чтобы они плодоносили, деревьев должно быть два — мужское и женское. Посмотрим, что из этого выйдет. Может, со временем там появится маленький фруктовый сад. Под окном спальни — декоративная клумба с анютиными глазками с синим отливом и пионами. Возле клумбы набирается сил смородиновый куст. Чуть в стороне от картофельного поля и грядки с морковью красуется только что построенная теплица, где будут расти помидоры, огурцы и клубника. Еще мы высадили там два торфяных горшочка с рассадой кабачков. Перед домом раскинулся луг, который превратился в футбольное поле.