Это мое угодье.
Это мое царство.
Сначала мы продвигаемся по старой овечьей тропе, и склон резко становится круче. Вскоре оказываемся выше того места, куда добиралась только самая отчаянная овца, и нашему взору предстает вершина, но это лишь обман зрения, потому что впереди еще целая гряда куполообразных сводов. Мы совершаем очередную остановку, и Даньель делает нашу совместную фотографию на фоне плато, что простирается внизу. В одной руке он высоко держит телефон, а другой обнимает меня за плечи, а я кладу свою руку ему на плечо. За лето он вырос и стал выше меня; он улыбается во весь рот, обнажая здоровые зубы шестнадцатилетнего подростка. Потом хочет сфотографировать меня одну и дает мне указания, куда встать и какую позу принять, — ему нужно, чтобы я была прямо в центре кадра.
Добравшись до самой верхушки, мы садимся на каменную глыбу и обозреваем окрестности. И теперь, когда мы поднялись надо всем, что осталось внизу, оно предстает мне хрустально прозрачным и ясным — земля и то, что на ней, и я вижу, как это все сливается и сплачивается в единое и неразрывное целое: вижу реки, что выходят из берегов и перетекают через границы — та же вода, те же рыбы; и корни деревьев по обе стороны границ беседуют между собой и обмениваются посланиями; вижу птиц, что перелетают из одного языкового ареала в другой, и слышу, как они поют с разными акцентами, в зависимости от того, где оказываются. Вижу, как в сияющем огнями мегаполисе, на который, в отличие от наших краев, спускается ночь, по мокрой от дождя улице проходит женщина, растворяясь в ночи. Когда забираешься так высоко, все будто переливается удивительным, золоченым свечением; все настолько ярче, когда глядишь сверху на то, что внизу; с такой высоты я больше не различаю материки и океаны и ничего не знаю ни о людских конфликтах на земле, ни об уровне моря, что бесконечно повышается; я нахожусь в небесно-голубом с оттенком льда пространстве, и здесь царит тишина — абсолютная тишина; здешний мир наполнен красотой, а уже в следующий миг я покидаю атмосферу и оказываюсь на орбите Земли, с которой Земля кажется не больше надувного мяча для водных забав. Я заглядываю на МКС, где голливудские киношники и русский режиссер решили объединить усилия и снять сцены фильма, который повествует о спасении как хвойных лесов Сибири, так и тропических лесов Амазонки, поскольку это два легких планеты, а главная героиня картины — ученая, которая только что прибыла с международного симпозиума по климату, и теперь ей предстоит преодолеть сопротивление властительных политиков, чтобы спасти мир. Роль ученой исполняет актриса, которая как раз гримируется и ужасно напоминает мне маму в молодости, когда она играла одну из незамужних дочерей в «Доме Бернарды Альбы». В мгновение ока я оказываюсь в шести миллиардах километрах оттуда и приближаюсь к далеким планетам и солнцам, где толстосумы замышляют открыть караоке-клуб под названием «Плутон», куда они будут периодически прилетать на космических челноках, чтобы попеть и повеселиться, и раз уж я где-то там наверху, а точнее сказать, где-то там вовне, в черной мгле космоса, и созерцаю третью планету от Солнца — бледно-голубую точку размером с игольное ушко в этой черной космической мгле, — взгляд падает на мой зеленый кусочек земли посреди черных песков, где куропатки сменили цвет, принарядившись по-осеннему, а щенок носится по двору, гоняясь за огромной бабочкой, которую занесло на наш остров потоками теплого воздуха (если только она не прибыла к нам в ящике с бананами, также известными как
bjúgaldin — «аркофрукт»); я вижу там капельки росы на лепестках пионов, что растут на клумбе, и моего приемного сына, который гоняет мяч на лугу; сама я стою в маминых сапогах посреди картофельного поля, потому что мы всегда на полпути в нашей жизни, и вижу, как мерцает, бурля в водоворотах, река; я вижу лимб, что несет вечный свет, и собаку, которая бежит за словом, парящим свободно, как в начале начал, как в первый день творения, и думаю: orðið — «слово» — средний род, единственное число, а вдали — проблески вечности.