Но Люциус все еще здесь, стоит подле меня, нахмурившись.
Убей ее, если хочешь.
Вот и все. В конце концов, все закончилось.
О, Боже, помоги мне, пожалуйста. Если ты там, пожалуйста, помоги…
Но разве я заслужила помощи? Заманила Гарри в смертельную ловушку, и Рона тоже. И не только их, но и всех остальных, чьи имена я назвала под пытками. Я заслужила смерть.
Закрываю глаза. По щеке словно стегнули хлыстом.
— Смотри на меня, грязнокровка.
Сквозь пелену слез смотрю на него, и в течение нескольких минут в мире есть только он и я. И он смотрит на меня, решая, избавиться от меня, как он всегда хотел, или нет.
Напряженно с ужасом во взгляде я смотрю на этого человека, — человека, которого еще пару месяцев назад я едва знала, а теперь я знаю о нем больше, чем мне хотелось бы, — и жду, пока он решит, должна ли я умереть или лучше оставить меня в живых.
Глава 13. Непонятные чувства
Если б ты не стонала, я бы смог отдохнуть,
Но твой шепот во тьме не дает мне уснуть.
В полном одиночестве — без сна — слушаю я тебя.
Если б ты не кричала, я мог бы поспать,
Но покоя мне нет, продолжаешь кричать,
Горько плакать и выть, и за мной наблюдать.
— Кристина Россетти, Прошение призрака (перевод — kama155)
Неужели, это правда, и его лицо будет последним, что я увижу в этой жизни?
Оно нависло надо мной, хладнокровное и бледное, олицетворяющее все, что я так ненавижу в этом мире. Я так сильно ненавижу Люциуса, что мне почти физически больно даже смотреть на него. А теперь он — тот, кого я увижу перед смертью.
Он слегка хмурится.
Смотрю ему в глаза. Это глаза человека, который собирается убить меня!
Нет.
Пытаюсь откатиться в сторону, но он ловит меня прежде, чем я успеваю сдвинуться на несколько дюймов. Он склоняется надо мной и удерживает за плечо, прижимая к холодному полу. Пальцы больно впиваются в синяки на моей обнаженной коже чуть выше выреза платья. Платья мученицы. Иисусе!.
Он направляет палочку мне в грудь, на его лице застыло напряженное выражение.
— Разве я разрешал тебе двигаться?
Я качаю головой, и слезы катятся из глаз.
Его губы сжимаются в тонкую линию, а глаза сужаются… эти глаза — в них столько эмоций, которые я вряд ли когда-нибудь смогу понять! — затягивают меня. Глубже и глубже.
Я тону в них. Холодные, серые озера, глубины которых невозможно познать, пока их воды не сомкнуться над твоей головой, и ты не будешь отчаянно пытаться выбраться на поверхность.
Он кивает.
— Надо кончать с этим, — тихо произносит он, и я не знаю, предназначаются ли эти слова мне или он разговаривает сам с собой.
Он прижимает кончик палочки к пульсирующей голубой жилке на моей шее.
Пульс. Сердцебиение. Жизнь! Сейчас я жива.
Так не честно!
А, когда в этой ситуации хоть что-то было «честно»?
Он увеличивает давление на артерию. Я в ужасе зажмуриваюсь, и из горла вырывается всхлип.
Боже, о, Боже! Я люблю вас мама, папа. Пожалуйста, Господи, помоги мне, пожалуйста, пусть они узнают, что я люблю их, пожалуйста, спаси меня…
Я жду…
Покорно…
Но ничего не происходит.
— Ты боишься, грязнокровка?
Все еще жива. Об этом мне напоминает его безжалостный голос.
С усилием открываю глаза и смотрю в его ухмыляющееся лицо.
— Конечно, я боюсь, — содрогаясь, шепчу я. — А вам не было бы страшно, если бы вы находились на волосок от смерти?
— Я не боюсь смерти, — равнодушно отвечает он. — Если бы боялся, то не встал бы на этот путь.
Я должна перестать дрожать! Я не могу умереть, потеряв последнюю каплю гордости, не могу!
Конечно же, он чувствует, как меня трясет. И ухмыляется.
— И что же мне с тобой делать, грязнокровка?
Не могу выслушивать это! Вчера он спас мне жизнь только для того, чтобы отнять ее сегодня, предварительно замучив почти до смерти. И он еще смеет играть со мной, когда я одной ногой уже в могиле…
— Я подскажу, что вы можете сделать, — порывисто шепчу я. — Прежде, чем убить меня, сделайте мне одолжение — назовите мое имя.
Он хмыкает.
— Мисс Грэйнджер…
— Нет, не мисс Грэйнджер, — обрываю его. — Меня зовут Гермиона.
Постойте-ка… разве я уже не произносила этого раньше?
В его глазах вспыхивает узнавание. Должно быть, я действительно когда-то уже говорила то же самое, вот только не могу вспомнить, когда…
— Тебя звали Гермиона, — тихо говорит он. — Мертвым не нужны имена.
Мертвым. Скоро я буду одной из них. И у меня больше не будет имени. Меня больше не будет.