Выкрикиваю что-то бессвязное, нанося хаотичные удары, выплескивая свою ненависть к нему. Мои родители. Господи! Я так сильно любила их, но я никогда больше не смогу сказать им об этом, никогда, никогда!
— Сволочь, дьявольское отродье, трусливый ублюдок! Как ты мог? Как посмел?
Удар. Еще удар. И снова. Еще. Сильнее. Жестче. Больнее!
Он не останавливает меня, не заламывает мне руки, не бьет в ответ. Может быть, он не чувствует боли, как все остальные.
Мразь.
Подонок.
УБЛЮДОК!
— Зачем вы это сделали? — Удары становятся тише. Какой в них смысл? — Почему? Почему?
Его терпению приходит конец. Ну, наконец-то! Он хватает мои запястья, и притягивает меня к себе. Его лицо, пылающее гневом, лишь в нескольких дюймах от моего. Он бледен. Ни кровинки.
— Я сделал то, что должен был, — чуть ли не по буквам шепчет он. — Я не вызывался для выполнения этого задания, а получил приказ.
— Вы могли бы отказаться — я шиплю в ответ.
— С какой стати? — На полном серьезе спрашивает он. — Понимаешь, в этом и есть разница между нами: я не обращаю внимания на средства достижения цели. Не имеет значения, что я делаю, главное — ради чего я это делаю.
Нет.
— Сколько чудовищных поступков вы еще совершите на пути к своей цели? — Слезы текут по моим щекам. — Я знала, что вы убьете меня потом, я всегда это знала. Но вы не должны были… так…
Меня душат рыдания, голова безвольно повисает вперед. Но ему этого мало. Он не оставит меня в покое. Он приподнимает мой подбородок, заставляя смотреть ему в глаза.
— Не будь, как маленькая, — жестко говорит он. — Так было нужно. Смерть твоих родителей сослужила нам хорошую службу. Уизли сообщили, что Поттер, наконец, осознал всю серьезность ситуации. Он согласился встретиться с нами у них в доме завтра, при условии, что тебе не причинят вреда. Их смерть, грязнокровка, спасла тебе жизнь, как ты не поймешь?
— МНЕ ВСЕ РАВНО! — Я вырываюсь из его рук, и даю ему еще одну пощечину. — Я не такая как вы! Я лучше умру, чем причиню вред им! Я умоляла, умоляла вас на коленях не убивать их…
Он хватает меня за плечи и прижимает к стене.
— У меня не было выбора! — Шипит он. — Почему ты не хочешь понять?
— Потому что не могу! Почему вы просто не отказались, почему? — Кричу от почти физической боли, охватившей меня. — Вы не обязаны были убивать их! Я вас ненавижу! Ненавижу! НЕНАВИЖУ! Надеюсь, вы сдохнете, трусливый…
Его пальцы смыкаются на моей шее. Он мертвенно бледен, но глаза полыхают огнем.
— Никогда. Не смей. Называть меня трусом.
В глубине его глаз мелькают отголоски всех тех ужасов, что он творил. Я не хочу этого видеть. Никогда.
Мой мир разбит на тысячи осколков. Ничего не осталось. Хочу умереть.
Или увидеть, как он умирает.
Его рука отпускает мою шею.
— Не я приговорил их к смерти, — говорит он тихо. — Да, я убил их, но я бы не стал этого делать, если бы все зависело от меня.
Я не знаю, что думать.
— Вы думаете, я поверю в это? — Шепчу я.
Выражение его лица непостижимо. Но не потому, что оно непроницаемо, а потому, что в нем столько эмоций, которые я никогда не пойму.
— Я никогда не лгал тебе, грязнокровка. Ты знаешь, какой я, ты знала об этом уже тогда, когда я тебя похитил. Ни разу я не солгал тебе. Я убил твоих родителей, но не я приказал убить их. Ты должна понять это.
Мой сдавленный смешок смешан с рыданиями.
— Так я должна быть благодарна за то, что, хоть вы и были их палачом, не вы подписывали им смертный приговор? — Я качаю головой, слезы катятся из глаз, и я опускаюсь на колени, погружаясь в свое отчаяние. — Я никогда больше не смогу почувствовать себя счастливой. Уходите, Люциус. Просто оставьте меня в покое.
Но он не уходит. Он не оставит меня в покое. Он направляет кончик палочки вниз, и на холодном каменном полу появляется стеклянная бутылка медно-красного цвета с небольшим бокалом рядом. Он садится на корточки передо мной и наливает в него жидкость, а потом протягивает его мне, встречаясь взглядом со мной поверх хрустального ободка.
— Выпей.
Ну уж нет! Я выхватываю бокал из его рук, и бросаю через всю комнату. Он разбивается о каменный пол, стекло разлетается на множество маленьких осколков, совсем как моя израненная душа.
— Да пошли вы, — шепчу я.
Он смотрит на меня долго и в упор. Я чувствую, как невидимая сила вновь проникает в сознание, но сейчас меня это не волнует. В моих воспоминаниях есть вещи, которые он никогда не поймет. Такой, как он, не способен понять, что я чувствую, как я люблю своих родителей, равно как и не сможет ощутить боль утраты, что отныне будет со мной до конца моих дней.