Не отрываясь, смотрю на тело и от страха боюсь даже моргнуть. Мы же… мы… о, Боже.
Его глаза все еще открыты.
Широко открытые и остекленевшие они смотрят на меня с осуждением. Обвиняют меня в том, что я убила его. Возможно, это всего лишь игра воображения, но мне кажется, что он почти… ухмыляется. Да, это определенно шалят разыгравшиеся нервы, но — я могла бы поклясться! — он смеется надо мной, наслаждаясь тем, что, умирая, он получил доказательства своей правоты касательно наших с Люциусом отношений.
Я не могу больше. Не могу смотреть в эти глаза.
Но и не смотреть я тоже не могу. Я словно попала в плен этого застывшего взгляда.
Подползаю к телу почти на грани обморока. Протягиваю руку, но не смею коснуться. Наверное, это глупо, ведь это всего лишь мертвое тело, но я не могу… не могу дотронуться до него, только не когда я…
Только не тогда, когда я виновата в его смерти.
Это была самозащита. И вообще, это не ты запустила в него проклятьем.
Но я бросилась ему на спину, отвлекая от схватки с Люциусом.
Так, что, получается, ты предпочла бы, чтобы Люциус оказался на его месте?
Нет!
Хм, не так давно ты говорила, что твое самое заветное желание — видеть, как он умрет.
Но… но я…
Ну уж нет, не собираюсь вести диалоги с самой собой! Я еще в своем уме, надеюсь.
Собираюсь с силами и, дотянувшись, опускаю Долохову веки. Он все еще теплый, хотя я ожидала обратного.
Теперь он больше не смотрит на меня обвиняющее. Отползаю от него как можно дальше.
Но закрытые глаза не меняют того, что я убила его. Люциус и я… мы вместе убили его.
Еще одна вещь, которую я никогда не прощу Люциусу. Он сделал из меня убийцу.
Но… не он заставил меня напасть на Долохова сзади. Я сама приняла это решение.
У меня не было выбора!
Неправда. У тебя он был.
Долгое, мучительное ожидание, пока дверь, наконец, не открывается, и не входит Люциус. Прикрыв дверь, он с неприязнью смотрит на безжизненное тело Долохова.
Я уже не смотрю на труп, сейчас все мое внимание приковано к Люциусу, который неотрывно смотрит на Долохова. Он так спокоен и бесстрастен. Этот человек был его другом и соратником, а он вот так просто убил его.
Что я должна сказать в эту минуту?
Спасибо, что спасли мне жизнь.
Как вы могли убить его?
Разве вы ничуть не сожалеете?
Пожалуйста, скажите, что я не помогала вам. Скажите, что я не убийца.
Обнимите меня, пожалуйста, и скажите, что все будет хорошо.
— Что нам делать? — Вот что, в конце концов, спрашиваю я.
Он окидывает меня холодным, напряженным взглядом.
— Делать? — Бесстрастно переспрашивает он.
Глубоко вздыхаю.
— Да, что нам делать с этим? — Дрожащим голосом тихо спрашиваю его. — Вы собираетесь рассказать Волдеморту, что тут произошло?
Люциус молча смотрит на меня так, будто только сейчас действительно увидел меня — оценивающе, словно решая для себя, стою ли я всего, что он делает.
— Ты на самом деле такая дура, или только прикидываешься? — Произносит он. — Думаешь, я вот так просто пойду к Волдеморту и покаюсь, что убил одного из его преданных слуг?
Судорожно сглатываю, качая головой. Он усмехается и вновь поворачивается к телу Долохова.
— Нет, — тихо шепчет он, в большей степени самому себе, нежели мне. — Нет, сказать Темному Лорду, что я убил Антонина ради мерзкой магглы… это самоубийство.
Мерзкая маггла. Слова жалят меня; ранят прямо в сердце.
— Но, если я солгу Темному Лорду, и правда всплывет, моя жизнь оборвется в мгновение ока, — продолжает бормотать он, все еще глядя на мертвое тело.
Боже. Люциус… Волдеморт убьет его, когда узнает обо всем.
Почему тебя это волнует?
Медленно подхожу к нему, не отрывая взгляда от его лица. Такое бледное и напряженное. Никогда не видела его настолько испуганным.
Так непривычно видеть выражение страха на его лице, тем более в такой степени. Сейчас он более чем когда-либо похож на живого человека.
Наконец, я рядом. Он поднимает на меня взгляд и скалится.
— Итак, какие будут предложения? — Его голос вибрирует на грани насмешки. — Неужели у самой умной ученицы Хогвартса нет никакого плана, как бы нам выпутаться из этого дерьма?
Отступаю назад. Одна из тех вещей, что всегда до смерти пугали меня в нем, это… его хладнокровие, даже когда он пытал меня. Но теперь в его глазах плещется ужас, и Люциус, кажется, на грани помешательства.
Он хватает меня за запястье, одним рывком притягивая к себе, и пристально смотрит на меня сверху вниз, и от этого взгляда меня потряхивает.