— Не знаю, — стараюсь звучать равнодушно. — Он ведь сбежал, разве нет? Об этом говорили Люциус и Беллатрикс.
— Да, я тоже слышал, — он задумчиво хмурится. — Но тебе не кажется это странным? Я имею в виду, как он смог переплыть озеро без помощи кого-то из рода Блэков? Лодка же появляется только по их зову, нет?
Мир словно обрушился на меня, похоронив под своими останками. Почему мы об этом не подумали? Какие же мы идиоты.
Стараюсь успокоиться и на ходу выдумываю объяснение.
— Ну, эти твари в воде охотятся только на магглов и грязнокровок, — внезапно понимаю, что говорю слишком быстро и слишком несвязно, и с усилием замедляю темп речи. — Подозреваю, что он просто переплыл озеро, и они не причинили ему вреда, — он ведь чистокровный.
Кажется, время остановилось, пока я ждала, когда Рон обдумает сказанное. Наконец, он пожимает плечами и возвращается к работе.
— Я как-то не рассматривал такой вариант, — бросает он, и я стараюсь как можно тише выдохнуть с облегчением.
Некоторое время мы работаем в полной тишине. Я усердно протираю серебряные подсвечники, отгоняя непрошенные мысли. Я не буду думать об этом.
— Гермиона? — Рон немного колеблется. — А ты думала о… ну, сегодня я видел Малфоя, он читал газету, и дата на ней была… сейчас Октябрь.
— Боже, — удивленно выдыхаю. Значит, мы здесь уже несколько…месяцев.
— Да, но… так ты думала о… — Рон глубоко вздыхает, как перед погружением под воду. — Это значит, что тебе уже исполнилось восемнадцать. Твой день рождения был в прошлом месяце.
Подсвечник выскальзывает у меня из рук.
— Гермиона?
Я всхлипываю.
— Прости, Гермиона.
Он обнимает меня, и в его объятьях я даю волю слезам. Как же так? Мне исполнилось восемнадцать лет, а я даже не заметила этого. Мой первый день рождения как пленницы. Мой первый день рождения как сироты.
Возможно, это вообще мой последний день рождения. Уверена, что до следующего я просто не доживу.
Скрип. Поднимаю голову и смотрю поверх плеча Рона.
На пороге стоит Люциус. Он смотрит на нас, как я всхлипываю в объятьях Рона. Холодный взгляд, кажется, пронизывает меня до глубины души. Спустя несколько секунд Люциус разворачивается и, молча, выходит из комнаты.
Наверное, лучше вообще ничего не говорить, если я не могу справиться со своими эмоциями. По крайней мере, в таком случае мне не удастся нечаянно сказать что-то обвиняющее.
Поэтому я молчу, стараясь говорить лишь тогда, когда в этом есть необходимость.
Но когда я остаюсь одна, мысли лихорадочно мечутся в голове, причиняя нестерпимые мучения. Я с трудом могу спать, потому что они все время здесь, во мне. Убийца убийца убийца.
Тяжкий груз вины никогда не покинет меня. Он, как нарыв, как язва, гниет и разлагается, отравляя душу, сердце, мысли.
Но лучше уж целенаправленно думать о том, что я совершила, чем позволить мыслям течь в свободном направлении. Если я спущу все на самотек, тогда они возродят воспоминания, о которых я не хочу думать.
Руки Люциуса на моем теле. Его губы на моих.
Эти мысли гораздо опаснее и более разрушительные, чем другие — о Долохове. Люциус собственными руками пытал меня почти до смерти. Этими же руками он убил моих родителей.
И прикосновения именно этих рук я невольно вспоминаю каждый раз, когда засыпаю.
— Проснись! Проснись!
Что-то острое полоснуло по щеке, вырывая меня из объятий сна.
Что… что? Я же только что заснула. Прошло не больше пяти минут.
Перед глазами пляшут размытые тени. Несколько раз моргаю, и зрение обретает четкость.
Слабая пощечина обжигает лицо, и я поспешно сажусь в кровати, чувствуя небольшое головокружение.
Железная хватка смыкается вокруг запястья, и меня буквально выдергивают из кровати. От неожиданности я спотыкаюсь, когда встаю на пол, но мне удается удержать равновесие.
В следующий миг меня уже никто не держит.
Поворачиваюсь, чтобы посмотреть на того, кто так жестко разбудил меня, хотя я и так уже знаю, кто это.
У него такое странное выражение лица, даже, я бы сказала, напряженное, и он хмурится.
Да, я узнаю этот взгляд. Он напуган.
— Что происходит? — Кажется, сердце вот-вот выскочит из груди.
Он не отвечает.
— Надень это, — и он протягивает мне темно-синий сверток.
Беру ткань из его рук и машинально прижимаю к груди.
— Пожалуйста… — обрываю себя на полуслове, потому что мне трудно вновь просить его об этом. — Разве я не могу переодеться в одиночестве?
— Нет, — с бесстрастием отвечает он. — Поторопись! Вряд ли ты понимаешь срочность ситуации. Живо одевайся, и тогда я не стану напоминать тебе о чудесной силе убеждения Круцио.