— Я догадывалась, — капля сарказма таки прозвучала в голосе. Становится трудно себя контролировать, стоит следить за словами и держать язык за зубами…
Последнее мне никогда не удавалось. Отчасти поэтому я была не слишком популярна в школе.
Выражение ее лица не меняется.
Нужно срочно исправлять ситуацию.
Выдавливаю из себя натянутую улыбку.
Но Нарцисса не отвечает мне тем же.
— Интересно, почему она так сильно тебя ненавидит? — ее голос по-прежнему лишен эмоций.
Богом клянусь, мое сердце на секунду перестало биться. Судорожно соображаю, что сказать, но мысли путаются. Господи Боже, я не могу ответить, не солгав в том или ином смысле.
Но зато я могу честно сказать то, что было правдой, когда меня только похитили. Это ведь не будет считаться ложью, да?
— Потому что я г-грязнок…
— Теперь не только поэтому, не так ли? — ледяным тоном прерывает меня Нарцисса. Боже, дай мне умереть прямо сейчас.
Я просто таращусь на нее, глупо открывая и закрывая рот, будто рыба — в попытке поймать муху, — тогда как она смотрит на меня абсолютно бесстрастно.
Она знает, должна знать, иначе почему… зачем бы ей спрашивать об этом?
Она кидает на меня оценивающий взгляд.
— Сколько тебе лет, грязнокровка?
Преодолев вину и унижение, тихо отвечаю:
— Восемнадцать.
Да, я маленькая глупая девочка, с головой окунувшаяся в омут отношений с человеком намного старше, который пугает меня до полусмерти. Да, я — та, кто спит с вашим мужем, я одержима им и, возможно даже…
Уголки ее губ чуть дергаются вверх, и на секунду мне кажется, что взгляд ее потеплел.
— Когда мне было восемнадцать, я готовилась к ЖАБА, — с ностальгией и грустью в голосе произносит она.
Я не знаю, что сказать. Она тоже. Тишина такая, что я едва дышу, но все равно кажется: мое дыхание слишком громкое.
Она не может сочувствовать мне. Никогда не поверю в это. Жизнь научила меня не доверять никому, — кроме разве что Рона, — в тот самый момент, когда Гарри не сумел спасти моих родителей.
— Здесь не место для молодой девушки. Я много раз говорила Люциусу, что это лишено смысла. Пусть ты и грязнокровка, но я не понимаю, как твое заключение сможет помочь хоть в чем-то?
Мне нечего сказать, и поэтому я молчу.
— Он не может отпустить тебя, я это понимаю, — она пристально смотрит на меня. — Тебе прекрасно известно, что будет с ним, если он это сделает.
Боже, если ты милосерден, обрушь на меня небо и погреби под останками мира.
Как-то я сказала Люциусу, что если бы он действительно заботился обо мне, он бы отпустил меня. Но тогда он поклялся, что я стану свободной только через его труп. Но не думаю, что Нарцисса подразумевает то же самое.
— Я полагаю, он обращается с тобой настолько хорошо, насколько это возможно в подобной ситуации, — продолжает она едва слышным шепотом. — Белла постоянно твердит мне о том, как он не позволяет никому навредить тебе, никому и ничем.
Она умолкает, а у меня внутри все леденеет, покрывается тонким слоем инея, и кровь замедляет свой бег по артериям и венам. Вдох. Выдох.
Она знает она знает она ЗНАЕТ!
Ее голубые кристально-ясные глаза встречаются с моими — карими, унылыми и скучными.
— Цени покровительство, что он проявляет в отношении тебя, грязнокровка, — она говорит так тихо, что мне кажется, я прочла это по ее губам, а не уловила их на слух. — Возможно, это единственное, что может спасти тебя…
Дверь резко распахивается, и в комнату входит Люциус — Боже, только его тут не хватало! — как всегда, элегантный, холодный и неприступный.
Однако на короткий миг, — на какую-то сотую долю секунды, но я все равно успеваю это заметить, — спокойствие и хладнокровие покидают его. Он замирает, и глаза его чуть расширяются, когда он видит, что его жена разговаривает с его… с его…
Кто я для него?
— Добрый вечер, Люциус, — вежливо произносит Нарцисса. — Ты рано сегодня.
Надо отдать ему должное, он быстро взял себя в руки. Теперь на его лице прежняя непроницаемая маска.
Он много лет скрывал ото всех свои настоящие эмоции, и за прошедшие годы овладел этим мастерством в совершенстве, мне ли не знать.
— Нарцисса, — бросает он, подходя к ней и отстраненно целуя в щеку.
Внутри что-то екнуло, но я ничем не выдаю, что меня что-то беспокоит. Буду брать пример с Люциуса — не показывать эмоций. Это приводит только к боли.