Но в его голосе я слышу едва различимые нотки настойчивости и полного отчаяния.
— Так как, Уизли? — шепчет он. — Отомстишь мне и навлечешь смерть на свою драгоценную грязнокровку или сохранишь наши… этот секрет… ради нас?
Рон смотрит на меня обвиняющим взглядом, что неудивительно: ведь я предала его самым худшим образом из всех, а теперь еще и набралась наглости просить его о помощи.
Но… мне нужна его помощь. Если он нам не поможет, тогда нам обоим придет конец.
Смотрю на Рона, а в голове вертится лишь одно-единственное слово, но у меня не хватает смелости произнести его…
Пожалуйста.
Он выглядит так, словно каждое движение дается ему с немыслимым трудом, но утвердительно кивает.
— Я буду молчать, — бросает он.
У меня будто гора с плеч упала, и я уже почти было улыбаюсь, но сдерживаю порыв, вознося благодарственную молитву Господу, пока вдруг не вспоминаю, что я больше не верю в Бога.
Прости, я же больше не верю в тебя. Я забыла.
Открываю глаза, стараясь дышать размеренно. Рон смотрит на меня, и в его глазах застыли слезы, а затем он поворачивается к Люциусу.
— Но я сделаю это ради нее, — шепчет он. — Знай, настанет день, когда все это закончится, и я убью тебя, Малфой. Клянусь.
Люциус выдыхает с явным облегчением, но это слышу только я.
— Как скажешь, Уизли, — он направляется к двери. — А теперь идем: надо вернуть тебя в твою комнату. Беллатрикс и Эйвери скоро придут с проверкой, и если тебя там не окажется, это вызовет ненужные подозрения.
Рон с вызовом смотрит на него.
— А с чего я должен тебя слушаться? На случай если ты забыл, напоминаю — ты мне кое-чем обязан, Малфой…
Развернувшись, Люциус направляет палочку на Рона.
— Понимаю, у тебя нет никакого желания подчиняться моим приказам, — он хватает Рона за руку. — Поэтому я не оставляю тебе выбора. Если твои надзиратели увидят, что твоя комната пуста, они пойдут искать тебя, а мне бы не хотелось, чтобы они обнаружили тебя здесь.
Он вытаскивает из кармана порт-ключ и поворачивается ко мне.
Его лицо — закрытая каменная маска. Как знать, может, ему плевать на все, что случилось.
Ну, и хорошо. Так мне будет легче порвать с ним…
Но как? Как это сделать? Смогу ли я?
Я должна…
— Жди моего возвращения, грязнокровка, — бесцветным голосом бросает он.
И я вижу, как глаза Рона расширяются от страха, когда до него доходит: Люциус вернется сюда, ко мне…
А затем они оба исчезают.
Глава 34. Неискупимые вещи
О роза, ты больна!
Во мраке ночи бурной
Разведал червь тайник
Любви твоей пурпурной.
И он туда проник,
Незримый, ненасытный,
И жизнь твою сгубил
Своей любовью скрытной.
Уильям Блейк, Больная роза (пер. — В. А. Потаповой)
Ты не сбежишь от меня. Будь я проклят, если дам тебе уйти. Никогда, слышишь, никогда тебе не уйти от меня.
Эти слова… слова из прошлого. Они до сих пор преследуют меня в кошмарах.
Я смутно помню события того вечера, но эти слова прочно врезались мне в память. В его голосе — жестком, с нотками злости и отчаяния, — ясно читалось: он не оставит меня в покое. Он был уверен в этом тогда и не отступится теперь, даже если и сам не до конца понимает причин своего поведения.
И он не станет разрывать наши отношения только из-за того, что о них узнал Рон. Это факт. Он уверен: Рон унесет нашу тайну с собой в могилу, потому что я ему небезразлична и ради меня он будет молчать.
Что ж, выходит, это ложится на мои плечи.
Но как? Как… разве я смогу отказаться от него?
Да он и не позволит мне, ведь так?
Не думаю, что сказанное им давным-давно, все еще имеет для него значение.
Хотя, почему бы и нет? За все время он не сделал ничего, что доказывало бы обратное.
Тебе не уйти от меня…
Возможно… может быть, для меня это — единственный способ выбраться отсюда. Единственный для меня, для нас обоих.
Я оказала бы Рону услугу. Скорее всего, он не захочет больше видеть меня, только не после того, что я с ним сделала.
Слезы обжигают лицо при воспоминании о реакции Рона: в его глазах было столько боли из-за того, что я сделала, и он наверняка думает обо мне…
Шлюха. Вероломная шлюха — вот кто я теперь.
Яростно вытираю слезы: у меня нет права погрязнуть в жалости к самой себе, потому что я не заслуживаю жалости. Я сама во всем виновата.
Ты сама во всем виновата, Гермиона…
Люциус прав: должно быть, я и вправду сделала такое, из-за чего он так отчаянно захотел меня, что даже пошел против своих убеждений.