— Тебе так кажется.
— Ну, не скажи... В том, что касается тебя, я ошибаться не могу...
Отторино передернул плечами.
— Как сказать...
Примирительно улыбнувшись, Клаудио изрек:
— Ну, только не обижайся, только не надо вот на меня обижаться...
— Я не обижаюсь.
— Я ведь понимаю, что ты теперь, если так можно выразиться — в смятении духа...
Фраза зависла в воздухе — старый дель Веспиньяни, произнеся эти слова, внимательным, выжидающим взглядом посмотрел на сына, будто бы искал у него поддержки своим словам, но тот угрюмо молчал.
Надо было продолжить сказанное — по крайней мере, сам Клаудио понял, что теперь Отторино не скажет ни «да», ни «нет».
— Я даже знаю о причинах этого,— осторожно продолжил Отторино.
Тот прищурился.
— Вот как?
— И каковы же причины?
Легонько подавшись корпусом вперед, Клаудио начал так:
— Отторино, твоя эксцентричность никогда не знала границ. Я никогда не одергивал тебя, потому что понимаю, почему, откуда она проистекает: каждому человеку от природы дарована какая-то свобода, точнее — определенный уровень свободы. Кому-то больше, кому-то — меньше, впрочем, суть не есть важно. Важен сам уровень. Так вот, своей эксцентричностью ты, насколько я понимаю, хотел показать, что твой уровень свободы — куда больший, чем у кого-нибудь другого... Это твое полное право — и по рождению, и по происхождению, и по многим другим вещам... Тебе всегда везло, тебе просто фантастически, неимоверно везло — я в сам, честно говоря, удивлялся — почему, за что?.. Но, как ты сам понимаешь — если везет в чем-нибудь одном, никогда не повезет в другом... Так ведь?
Тяжело вздохнув, Отторино произнес с нескрываемой горечью:
— Это уж точно...
— Ну, вот видишь,— произнес Клаудио, обрадованный тем, что Отторино понял его мысль, а также тем, что он не замкнулся в себе, что теперь с ним, казалось, можно было бы поговорить обо всем начистоту, можно было бы понять, что же его, Отторино так мучит...
— И что с того?
— Да, — продолжал Клаудио,— это закон компенсации... Как в природе, в естествознании — закон сохранения энергии. Если повезло в одном, то не жди везения в чем-нибудь том, что тебе кажется не менее важным.
Отторино прищурился.
— Ну, и что с того?
— Я ведь уже говорил с тобой однажды на эту тему, что с того,— ответил Клаудио.
— А-а-а,— протянул младший дель Веспиньяни, — это ты о смирении? Ты ведь рассказывал мне какую-то притчу, красивую байку о святом Франциске, о смирении... Я, кажется, что-то подобное слышал еще когда был студентом в Болонском университете...
— И ты не согласен?
— С чем?
— С тем, что из всего этого следует?
Отторино внутренне не был готов к этому разговору, больше всего на свете теперь ему хотелось бы остаться одному, чтобы как-нибудь в спокойной обстановке попытаться прояснить план действий, подумать, что теперь он сможет сказать Эдере, подумать, в какую же ситуацию поставил Джузеппе Росси Андреа...
А вместо этого он был вынужден сидеть и слушать нравоучения своего отца...
— Папа,— сказал он, тяжело посмотрев на Клаудиа — ты вновь будешь говорить о смирении, о том, что надо принимать жизнь такой, какова она есть, что никогда нельзя строить иллюзий, что я должен смириться, что я... Ну, и так далее — подробности письмом. Ты всякий раз начинаешь читать свои нравоучения там, где их, казалось бы, и читать не надо было бы...
Клаудио, неожиданно улыбнувшись, изрек:
— Но — согласись! — ведь у меня есть на это причины...
— У тебя, отец, всегда и на все есть какие-то причины, — поморщился Отторино.
— Разумеется. Потому что без причин ничего не происходит,— веско сказал старый граф.
— И каковы же причины?
— Твое теперешнее состояние, твое неисправимое, непоколебимое желание вернуть то, что уже никак не вернешь...
— ...?
— Отторино, я ведь старый человек, я ведь все вижу, и все прекрасно понимаю — Мне не надо никаких дополнительных объяснений, да и от тебя их вряд ли дождешься... Тем более, что я тебя о них и не прошу...
Склонив голову набок, молодой граф пристально посмотрел на отца и уточнил:
— Объяснений?
— Да, — мягко ответил тот.
— О чем?
— И вот опять ты уходишь от прямого ответа на вопросы,— улыбнулся Клаудио, стараясь вложить в эту улыбку как можно больше мягкости и доброжелательности.
— Но ведь ты, если я не ошибаюсь, никаких вопросов мне не задавал,— напомнил Отторино,— ты не ставил передо мной вопросов...
— Их поставила перед тобой жизнь,— очень серьезно ответил Клаудио.— И если я тебе говорю о вопросах не задавая их напрямую, стало быть, я их только подразумеваю...