— А вот что: вчера вечером карабинеры арестовали в Палермо какого-то мафиози. Кстати — я видел репортаж с места ареста — этот самый мафиози удивительно похож на синьора Давила. Просто поразительное сходство — одно лицо, представляешь?!
— Ну и что с того — Сицилия есть Сицилия, Палермо есть Палермо, и там этих самых мафиози арестовывают едва ли не каждый день, — сказал в ответ Отторино, стараясь придать своим интонациям как можно больше безразличия, но в то же самое время, внутренне робея. — И это там обыденное явление, так сказать — в порядке вещей. Сицилийцы свыклись с этим, как свыкается человек с каким-нибудь маленьким неудобством: туфли ли ему жмут, или погода испортилась... Я не понимаю, что тут удивительного? И какая тут связь с синьором Андреа Давила, отец? Мало ли кто может быть на кого похож — ведь и Эдера удивительно похожа на покойную Сильвию, но это не дает никому право утверждать, что... — он поджал губы. — Какая в этом связь?
— Очевидная. Я один или два раза за свою жизнь видел твоего архитектора, мужа Эдеры, — Клаудио сделал сильное смысловое ударение на этих словах, — но хорошо запомнил его... И мне было достаточно одного только беглого взгляда, чтобы убедиться, что этот арестованный — ни кто иной, как синьор Давила... И что никаких совпадений тут быть не может...
После этих слов старого графа Отторино едва не сделалось дурно.
— Как?
— Я думаю, когда вернется Джузеппе Росси, ты все узнаешь сам, — ответил ему Клаудио, — и, конечно же, поможешь восстановить справедливость, поможешь ликвидировать это недоразумение...
— О чем это ты?
Клаудио поджал губы.
— Не знаю, вполне возможно, что я ошибаюсь, но мне почему-то показалось, что ты теперь совершаешь поступки, которые могут запятнать нашу фамилию...
Неожиданно Отторино, исподлобья посмотрев на отца, горячо зашептал:
— Да, да, все правильно, все верно... Да, отец, я все, все прекрасно понимаю... Да, ты прав: я, наверное, действительно делаю очень, очень много ошибок, я делаю ошибку за ошибкой... Но я люблю, я действительно люблю эту женщину, я не могу без нее жить, я не мыслю без нее своей дальнейшей жизни, своего существования, я не представляю, как я буду жить дальше! — Отторино говорил путано, бессвязно, быстро, словно боясь, что забудет то, что хочет сказать: — и какая разница, кого я вижу в ней — Сильвию или ее саму, Эдеру... Какая разница, кого я в ней люблю?! Главное — что я люблю ee!
— А Андреа? Почему ты должен доставлять ему неприятности, почему он должен из-за тебя страдать?
Почему он должен теперь сидеть в тюрьме — только из-за того, что ты любишь его жену?
— Андреа... — эхом ответил младший дель Веспиньяни, — Андреа... Не знаю, этот молодой человек мне глубоко симпатичен... То есть, — тут же поправился он,— то есть, я хочу сказать, что я всячески стремился, да и теперь стремлюсь внушить себе эту симпатию к синьору Давила... Но когда я смотрю на него, когда я вижу, как любит его Эдера... Когда я представляю, как они любят друг друга, как вечером в спальне, раздеваясь перед сном, они смотрят друг на друга с бесстыдством давно женатых людей, когда я думаю, какими ласками одаривает его Эдера... Да, я ревную — но ревную его не как к его же жене — я ведь не имею на это ровным счетом никакого права, а ревную его так, будто бы он теперь с Сильвией, будто бы Сильвия любит его, а он — Сильвию, и теперь уже ничего нельзя изменить. Да, это ревность и — очень глупая притом ревность. Но когда я все это вижу, когда я представляю, домысливаю то, чего не вижу, но то, что проистекает из увиденного, то во мне просыпается такая лютая ненависть к нему, что я ничего не могу с собой поделать! Отец, я знаю, что я не прав, я знаю, что теперь способен совершить самый жестокий, самый бесчеловечный поступок по отношению к синьору Давила, что я, наверное, способен украсть, дать ложные показания, наверное — даже убить, короче — все то, что ты называешь «запятнать честь рода», но я ничего не могу с собой поделать! Это, наверное, и есть настоящая страсть... Да, конечно, отец, ты прав, ты тысячу раз прав, когда говоришь, что меня обуяла страсть! Конечно же, ты был прав и тогда, когда говорил, что за все в жизни надо платить — и за хорошее, и за плохое. Так сказать — жизненная философия, закон сохранения энергии. Не знаю, кто карает за грехи — Бог, если он действительно есть, или судьба, или природа, или еще кто-нибудь другой... Впрочем, теперь это совершенно неважно, и мне это по большому счету — безразлично. Но я наказан — я отлично, лучше, чем кто-нибудь другой, в том числе и ты, отец, осознаю это — наказан за Сильвию, наказан за ее нелепую смерть, и это наказание, наверное — моя страсть к Эдере. И я знаю — я пойду до конца, каким бы он не был, — прошептал Отторино, — победным или нет... Мне нечего больше терять,— закончил он.