В этот самый момент резко и пронзительно зазвонил телефон, но Андреа теперь было не до звонков — подойдя к телефонному столику, он резко выдернул шнур.
— Эдера, Эдера, Эдера, Эдера,— повторял Андреа, как заклинание, — Эдера, я тебе сейчас все объясню... Это ошибка, это...
Но Эдера так и не отозвалась...
По расчетам графа дель Веспиньяни, Эдера уже наверняка получило то самое письмо.
Теперь должен был начаться последний акт этого отлично задуманного и превосходно срежиссированного действа, где он, Отторино дель Веспиньяни был одновременно и автором пьесы, и режиссером, и одним из исполнителей главной роли.
Теперь Эдера должна была стать его...
Да, Отторино превосходно разбирался в людях, прекрасно понимал многие мотивы их поступков — порой даже такие, которые, не понимали они сами.
И он знал, что ему предстоит делать дальше...
«Эдера наверняка относится к тому типу женщин, которые никому и ничего никогда не прощают, — думал Отторино, — точно также, как и моя покойная Сильвия... Да, они похожи, я это вижу, они действительно похожи, и не только внешне. Тогда Сильвия, не найдя ничего лучшего, избрала пассивный протест — она наложила на себя руки. Наверняка, Эдера поступила бы также. Но только не в такой ситуации... Не знаю, как Эдера, но в подобных случаях очень многие женщины хотят прежде всего отомстить мужу, и потому идут на открытую измену ему. А потом — потом все пути к примирению отрезаны, и обратной дороги уже и быть не может. Кроме того, женщины — по натуре очень слабы, и в минуты сильного душевного потрясения чисто подсознательно ищут опору. Ей необходимо будет выговориться, поплакаться. Неважно кому — подруге, соседке, даже — собственной служанке. Если Эдера действительно получила письмо, а по моим подсчетам, она должна была сделать это еще вчера, то теперь она в расстроенных чувствах... Что ж — через несколько часов мне надо будет быть в палаццо...»
Усмехнувшись своим мыслям, дель Веспиньяни принялся одеваться: он намеревался отправиться в палаццо к ужину и, выразив полное недоумение по поводу случившегося, попытаться найти ключ к Эдере — он был убежден, что теперь это будет сделать просто, очень просто...
Отторино терпеть не мог белых пиджаков — он считал, что такая одежда делает его похожим на официанта пиццерии. Но, вспомнив, что Эдера как-то нашла его в таком пиджаке элегантным, решил перебороть свою неприязнь и облачиться именно так, как нравилось Эдере.
Одевшись, граф критически посмотрел на себя в зеркало и остался недоволен собой.
«Ничего,— подумал он,— в прошлый раз, когда мы ездили в Милан, я выглядел не лучше... Впрочем, Эдере теперь наверняка безразлично, как я буду одет — теперь она наверняка будет нуждаться в другом...»
Он смахнул с рукава несуществующие пылинки, несколько раз прошелся по комнате, словно раздумывая — ничего ли он не забыл.
После чего, выйдя из каюты, закрыл ее и, сбежав по трапу, уселся за руль своего любимого красного «феррари»...
Манетти, лежа в гостиничном номере, безуспешно пытался заснуть.
Он очень утомился, и теперь думал, что сон приободрит его.
Но сна не было — Манетти вот уже полтора часа ворочался с боку на бок; его одолевали мысли об Андреа и дель Веспиньяни.
«Наверняка, это граф подослал Росси в Палермо,— размышлял он,— да, так оно, наверное, и было: слова графа о том, что Джузеппе попросту хотел ограбить Андреа просто смешны! Зачем, для чего это могло понадобиться Джузеппе? Ведь в деньгах он не испытывал особой нужды — насколько я понимаю, граф иногда давал ему подачки, и, как обмолвился Андреа — иногда даже оплачивал карточные долги этого мелочного и жадного человека. Да, в Палермо Росси отправлялся с определенной целью — цель эту поставил перед ним ни кто-нибудь, а дель Веспиньяни, и была она определенной: задержать Андреа в городе, подальше от Ливорно, любой ценой, и если получится — скомпрометировать его. Что и было сделано, и сделано просто виртуозно — Андреа, наверное, и сам теперь убежден, что провел у «Лошадки» тот вечер... Как же — ему так стыдно, хотя он и ни в чем не виноват. Еще бы — ведь он ничего не знает о той таблетке...»
Состояние было странное — нельзя было сказать, что сыщику в тот вечер не хотелось спать, все-таки, после морской прогулки многих клонит ко сну, да и утомился в тот день он достаточно.
Но как только он закрывал глаза, перед ним на мгновение появлялось лицо Отторино — сдержанно улыбавшееся, и затем исчезало совсем.
Поднявшись с кровати, Манетти оделся и открыл балкон — в комнату ворвался легкий ветерок; дышать в этот знойный августовский вечер было трудно.