Он ведь женился на ней совсем не по расчету — какой мог быть расчет у него, такого богатого и знатного, берущего в жены дочь простого сельского хозяйчика, он ведь женился по любви!
Теперь, когда ее уже нет на свете, Отторино был бы готов на коленях вымаливать прощение, он был бы готов, как в свое время паломники, на коленях приползти из Ливорно в Рим, чтобы только получить таким образом отпущение грехов и воскресить ее...
Но...
Мертвые не оживают, и простить живых уже не смогут — никогда.
Чудес не бывает.
— А напрасно,— прошептал Отторино, отодвигая от себя будильник, фосфорические стрелки которого теперь так неприятно действуют на него.
И вновь на Отторино наваливается тягостная, долгая волна воспоминаний — тяжелых и томительных...
Дель Веспиньяни гонит их прочь, однако воспоминания неотвратимо преследуют его...
Часто, очень часто люди, попав в какую-нибудь сложную жизненную ситуацию, начинают винить в своих бедах других, подчас — совершенно посторонних людей, обвиняя в своих несчастьях кого угодно, кроме себя.
Таких людей подавляющее большинство, и не стоит их осуждать за подобное — так уж устроена человеческая природа.
Люди же, склонные к самоанализу и самокритике (их куда меньше) — такие, как Отторино дель Веспиньяни — после долгих и мучительных размышлений над ситуацией, в которую они попали, рано или поздно приходят к выводу, что виной всему — они сами.
Вот и теперь, вспоминая прожитые с Сильвией дни, Отторино все больше и больше впадал даже не в меланхолию, а в черную тоску.
Ведь все могло быть совершенно иначе, все могло сложиться по-другому — и они бы до сих пор были бы счастливы вместе...
Он — граф Отторино дель Веспиньяни, и она, его жена, Сильвия...
Кто бы его образумил лет шесть, семь назад!
Кто бы рассказал ему, чем асе это может закончиться!
Но тогда...
Иногда Сильвия и Отторино начинали ссориться по самым незначительным пустякам — потом, поостыв, глядя на случившееся с высоты своего жизненного опыта, дель Веспиньяни сам задавал себе один и тот же вопрос: «Неужели я, такой взрослый, столь почтенный человек, мог дать себе взорваться из-за самых незначительных вещей?.. Ведь недомолвки, эти неосторожно сказанные фразы, которые могут не просто ранить — убить, тем не менее — не причина для ссор, это всего-навсего повод... И если я так часто прибегаю к этому поводу — выходит, что я не люблю Сильвию?!»
И Отторино, размышляя таким образом, все время корил себя за свою несдержанность.
Но эти ссоры случались все чаще и чаще — иногда ему начинало казаться, что он просто находит в ругани, во всех этих нелепых обидах и взаимных упреках какую-то непонятную потребность, что они становятся для него чем-то вроде наркотика — скандалы входили в его плоть и кровь, в его повседневное существование, они становились такой же насущной, каждодневной необходимостью, как желание поесть, послать, посидеть у камина...
Как он только ее не называл!
Что только не ставил ей в вину!
Теперь даже вспоминать об этом неудобно — как это он, арбитр изящества, человек, светский до мозга костей, мог так опуститься?!
Но ведь опустился...
А она, бедная, все молчала, молчала...
А что, собственно, ей еще оставалось делать, несчастной Сильвии?
Ведь она, вырванная из другой среды, находилась в совершенно чуждой для себя обстановке, она не могла и слова молвить поперек такому богатому, известному и знатному синьору, каким был для нее Отторино!
Да, Сильвия любила его, дель Веспиньяни отдавал себе в этом отчет, но он был для нес прежде всего синьором, а уже затем — мужем.
Скандалы, бурные и драматичные, обычно заканчивались трогательными сценами примирения; Отторино со всем темпераментом итальянца просил прощения у Сильвии, но она — о, святая! — говорила, что виновата именно она, и что он, Отторино, ее любимый, просто понапрасну нервничает...
Тем не менее примирения, как правило, были до обидного непродолжительными — в лучшем случае на какую-то неделю: очередные взрывы эмоций происходили у дель Веспиньяни просто непредсказуемо, спонтанно, совершенно внезапно — ни Сильвия, ни тем более сам Отторино не могли предугадать, когда это произойдет...
Да, он по-прежнему любил ее, но весьма своеобразно; скорее, не как женщину, а как жертву... Он прекрасно понимал, что не проживет без Сильвии и дня... И эта любовь была сильной и неотвязной, как солитер.
Да, дель Веспиньяни прекрасно понимал это, но ничего не мог с собой поделать...
Но теперь...
Теперь оставалось только лишь вспоминать былое, и раскаиваться...