Это был маленький частный аэродром за городом, на площадке у взлетно-посадочной полосы стояло четыре самолета — три из них спортивные.
Поодаль находился планер — Эдеру, которая никогда не видела планера вблизи, очень поразил размах крыльев.
«Роллс-ройс» остановился и замер у самой кромки бетона. Водитель, быстро выйдя из кабины, подошел к задней дверце и открыл ее.
— Ну, что, будем прощаться, — с грустью сказала Эдера.
Андреа вздохнул.
— Честно говоря, так не хочется никуда улетать... — произнес он задумчиво.
— Я понимаю... Но надо, — Эдера поправила ему галстук. — Кстати, а ты надолго?
— И так вот всегда — самое главное ты спросить забыла,— улыбнулся Давила.
Эдера виновато улыбнулась.
— Ничего не поделаешь...
— Думаю, что не на всю жизнь,— произнес Андреа полушутя-полусерьезно.
— Но на какой срок?
— Неделя, максимум — десять дней, — сказал он. — Не больше.
— Я буду скучать без тебя, — Эдера провела рукой по его свежевыбритой щеке.
— Я тоже...
— А знаешь — я ведь уже скучаю... Ты еще тут, в Ливорно, рядом со мной, а я уже скучаю, будто бы ты далеко-далеко...
Андреа ободряюще заулыбался.
— Ничего. Неделя — срок не самый большой. Думаю, что за это время мы не успеем забыть друг друга.
Летчик, подойдя к «роллс-ройсу», кашлянул — это был знак, что следует вылетать.
— Ну, целую тебя... Еще раз поцелуй Лало и Эдерину! — крикнул Андреа, садясь в салон.
Он хотел еще что-то сказать, но в самый последний момент, когда пилот уже думал поднимать трап, чтобы втащить его в салон, вновь подбежал к Эдере и, наклонясь к ней, про износ, горячо дыша в самое ухо: — Эдера дорогая моя, я очень, очень люблю тебя... Очень люблю!
Спустя несколько минут взвыли сверхмощные моторы — сперва завелся правый двигатель, затем левый, и «Сесна», выпустив из-под колес две струйки желтовато-голубого дыма, взвилась над аэродромом.
Эдера долго стояла и смотрела самолету вслед — пока тот не скрылся из виду.
А в ушах ос звучал голос Андреа: «Дорогая моя, я очень, очень тебя люблю!..»
ГЛАВА 9
На следующий день после отлета Андреа, Отторино, которого Эдера случайно встретила у кованой чугунной решетки палаццо (граф объяснил, что приехал посмотреть, в каком состоянии сад) сообщил ей новость, которую Эдера сразу не могла воспринять как хорошую или как плохую — дель Веспиньяни сказал, что таким синьорам, как она с мужем, непристало обходиться без прислуги.
— Вы мои гости, и потому я не позволю, чтобы вы сами стирали и готовили, — заявил граф, улыбаясь.
Эдера попыталась было запротестовать, говоря, что дом, хозяйство для нее — только в радость, и что еще в те времена, когда она воспитывалась в монастыре, ее научит всему, но Отторино и слушать ничего не захотел.
В прислуги Эдере дель Веспиньяни определил Маргариту Мазино.
У синьоры Маргариты Мазино было круглое, простодушное личико, как у Мадонн на старинных картинах итальянских мастеров, немного старообразное и а то же самое время — почти детское.
Смеющиеся глаза, окруженные многочисленными морщинами, милый носик и губки бантиком, тяжеловатый подбородок, нежная желтоватая кожа и румянец на щеках.
Она любила рассуждать о серьезных вещах с усиленным и, как могло показаться — с напускным глубокомыслием, таким забавным на этом смеющемся, добродушном лице, с которого Маргарита в такие минуты всегда усердно старалась согнать веселое и жизнерадостное выражение.
Говорила она всегда очень быстро, словно боясь потерять нить своих очень и очень важных мыслей.
И действительно — иногда случалось, что она, вдруг умолкала, не докончив фразы, с ощущением полной пустоты в голове:
«И что это такое интересное я хотела вам сказать, синьоры?..»
И слушатели редко подсказывали, потому что чаще всего они ее совсем не слушали. Но болтовня ее никогда не раздражала. Маргарита не была из тех говорунов, которые настойчиво требуют внимания к своим нудным рассуждениям. К тому же, она не была гордячкой, и готова была даже извиниться за то, что ее мысли вслух иногда нагоняют на слушателей скуку. Наверное, неспособность продумать до логического конца ни одной мысли давала ей импульс к мудрствованию — в этом она отличалась огромным усердием.
Но из усилий этих ничего не выходило: мысли как бы застревали на полдороге к слушателям, а серьезные книги, которые она иногда брала читать из огромной графской библиотеки, месяцами лежали на подоконнике, раскрытые на одной и той же странице.
Книги, в которых зачастую излагались великие и прекрасные мысли, идеальные альтруистические проекты, размышления о глобальном переустройстве мира, были для Мазино игрушками, которые разве что способны тешить ум и зрение — и не более того. Маргарита Мазино довольно быстро забывала о них, и они валялись на подоконнике, на столе, на стульях, под стульями, словом, везде, где только возможно, пока случайно вновь не попадались ей на глаза.